— Жена, от которой никакого толку, мне не нужна. Переоформляй свой дом на мать и уходи куда хочешь, — резко бросил Андрей и вытащил банковскую карту из-под моей руки. — Раз уж нормальной семьёй быть не получается, сделай хоть раз что-то по-человечески.
Я перевела взгляд с него на карту. Странно, но именно эта пластиковая мелочь показалась мне во всей сцене самой нелепой. Дом я купила ещё за четыре года до свадьбы, когда в Сумах старые постройки на окраинах отдавали дешевле, чем приличную подержанную машину. Полы я перестилала своими руками, окна меняла постепенно, по одному, а первую зиму пережила с обогревателем, тазами под протекающей крышей и вечным запахом сырости. И теперь Андрей стоял посреди моей кухни с таким выражением лица, будто только что взял под контроль целое министерство.
— Ты ещё холодильник опечатай, — сказала я. — Там полбанки сметаны стоит. Ценный семейный капитал.
— Наталья, я не шучу. Маме идти некуда. Её дом до холодов надо привести в порядок: крышу делать, трубу чинить. А ты вцепилась в свои стены. Она же мать, понимаешь? Мать!
С каждым словом Андрей повышал голос, хотя этот разговор тянулся уже третий день, и причина происходящего была ясна даже коту Матвею. Тамара Юрьевна попросилась пожить у нас пару месяцев, пока у неё будут ремонтировать крышу и перекладывать часть печной трубы. Я согласилась без споров. Потом Андрею вдруг показалось, что двух месяцев недостаточно: пусть, мол, остаётся насовсем. А ещё через сутки возникла новая идея — оформить дом на его мать, чтобы у пожилого человека появилась «уверенность в будущем».
Именно на этом месте я, видимо, окончательно перестала соответствовать образу удобной жены.
— Жить здесь она может, — спокойно ответила я. — Комнату я приготовила. Но дом отдавать не собираюсь. И карту верни на стол.
— Карта пока побудет у меня, — отрезал он. — Может, хоть так научишься думать не только о себе.
В прихожей послышалось осторожное покашливание. Я обернулась. На пороге стояла Тамара Юрьевна: две клетчатые сумки в руках, рядом небольшой чемодан. Вид у неё был такой, будто автобус из райцентра привёз её не к сыну, а прямо в зал суда, где её внезапно назначили главным вещественным доказательством.
— Андрей, ты мне говорил, что Наталья сама предложила остаться подольше, — тихо произнесла она. — Про дом я ничего не просила.
— Мам, не начинай. Мы сами всё решим.
— Вы уже так решаете, что меня с сумками на пороге обсуждаете, будто я новый шкаф в коридоре.
Я сняла со спинки стула куртку. Внутри у меня вдруг всё оборвалось — не от облегчения, нет. Просто спор закончился. Дальше разговаривать было не о чем. Андрей не собирался искать решение. Он хотел продавить нужный ему ответ громкостью и обидой.
— Комната для Тамары Юрьевны готова, постель чистая, полотенца лежат в шкафу, — сказала я. — Сегодня я переночую у Оксаны. Завтра зайду за вещами, если понадобится.
— Вот и отлично, — бросил Андрей. — Остынешь и поумнеешь.
Тамара Юрьевна будто хотела что-то сказать, но я уже вышла за дверь. На крыльце Матвей сначала решительно двинулся за мной, потом высунул нос навстречу сентябрьскому ветру, оценил мокрые доски и передумал: семейные разборки явно не стоили промокших лап.
До Оксаны идти было минут семь. Вечерние Сумы пахли сырой землёй, дымком из первых растопленных печей и свежевыдернутой ботвой. За заборами шуршали лопаты, где-то звякали пустые вёдра. В сентябре городские окраины всегда становились особенно деловитыми: даже те, кто всё лето обещал «на выходных заняться огородом», внезапно бегали по участкам с лицами хирургов перед сложной операцией.
Оксану я нашла за сараем. Перед ней стояли два ящика моркови, таз свёклы и кружка давно остывшего чая. Она подняла голову, внимательно посмотрела на меня и сразу поняла, что пришла я не за солью.