— Тут, значит, два варианта: либо у твоего мужа с головой совсем беда, либо морковка снова выросла размером с мышиный хвост, — сказала Оксана.
— Муж.
— Ну и слава богу. Морковку было бы обиднее.
Я опустилась на перевёрнутое ведро и без лишних подробностей пересказала ей всё, что случилось. Оксана не всплеснула руками, не стала костерить Андрея и не объявила торжественно, что мне срочно нужен развод. Вместо этого она молча протянула мне секатор и ногой пододвинула ящик.
— Срезай зелень. Когда руки заняты, в голове меньше шума. Только не вздумай мыть морковь. Чистая она, конечно, наряднее выглядит, зато хранится потом хуже. Землю стряхнула, в тень положила, дала обсохнуть — и достаточно.
Минут десять мы возились без разговоров. Оксана у моркови убирала ботву почти под самое основание, но корнеплод не цепляла. Со свёклой обращалась ещё осторожнее: оставляла коротенькие хвостики черешков, примерно на палец, и всё время следила, чтобы не задеть тонкий нижний корешок. Всё надколотое, треснувшее и подозрительное она без жалости отправляла в отдельный таз.
— Это съедите в первую очередь, — пояснила она. — Один такой подпорченный товарищ в ящике потом быстро организует кружок по интересам.
Я впервые за весь вечер не выдержала и засмеялась.
— Андрея тоже в отдельную кучку определить?
— Его для начала проветрить надо. Уж больно мокрый от собственных гениальных мыслей.
К половине девятого мы перетащили хорошие овощи под навес. Оксана никогда не спускала урожай в погреб сразу после грядки. Сначала корнеплоды лежали у неё в прохладной тени, подсыхали, а потом она ещё раз перебирала их, уже окончательно. Я смотрела, как она спокойно отбраковывает всё повреждённое, и вдруг поймала себя на мерзкой, но точной мысли: с людьми мы почему-то поступаем иначе. Замечаем трещину, прикрываем её чем-нибудь сверху и уговариваем себя, что к зиме само затянется.
Телефон молчал. Андрей не писал и не звонил. Зато ближе к десяти пришло сообщение от Тамары Юрьевны: «Ты где? Не волнуйся. Я с ним поговорю».
Я ответила только, что нахожусь у Оксаны и что её комната готова. Больше ничего добавлять не стала.
Ночью я устроилась на раскладном диванчике в летней комнате. Уснуть никак не получалось. За стеной время от времени с веток срывались поздние сливы, и каждый их удар по крыше сарая звучал так громко и важно, будто кто-то специально подавал знак. Около половины двенадцатого Оксана приоткрыла дверь и просунула голову внутрь.
— Если среди ночи решишь вернуться домой и придушить мужа, сапоги не забудь. Во дворе грязь.
— Благодарю за моральную поддержку.
— Я не моральная. Я практичная.
Утром меня поднял вовсе не будильник, а яростный стук в калитку.
Оксана выглянула в окно и тихо присвистнула.
— Твой пожаловал. И даже без плана участка в зубах. Значит, дело совсем скверное.
Андрей стоял посреди двора в свитере, натянутом прямо на футболку, небритый, серый лицом и совершенно не похожий на того самоуверенного распорядителя чужой жизни, каким был вчера. Поздороваться он даже не попытался.
— Наталья, мама пропала.
Сон слетел с меня мгновенно.
— Как это — пропала?
— Её дома нет. Телефон на кухне лежит. Куртки нет, сапог тоже. Я проснулся в пять — входная дверь открыта. Всю улицу обошёл, к магазину сбегал, на остановке смотрел, к тёте Вере заходил. Никто её не видел.
Оксана вышла следом за мной, на ходу завязывая пояс халата.
— А вечером у вас что было?
Андрей скривился, будто вопрос был лишним.
— Разговаривали.
Ещё вчера я бы уточнила: «Он разговаривал». Но сейчас было не до яда.
— Что именно ты ей сказал?
— Да ничего особенного. Что дом всё равно придётся оформить как положено. Что ей незачем таскаться в свою развалюху. Она вспыхнула, сказала, что я всё переврал. Потом зачем-то вспомнила отца и заявила, что я стал на него похож. Потом мы легли спать. И всё.
Я посмотрела на него уже внимательнее.
— Она правда говорила о твоём отце?
— Говорила. И ещё зачем-то про старый огород на Заречной. Я вообще не понял, при чём здесь этот огород.
А я как раз поняла. Весной Тамара Юрьевна водила меня на Заречную улицу, показывала место, где когда-то стоял дом её родителей.