От прежнего двора почти ничего не осталось: криво осевшие ворота, кусок потрескавшегося фундамента да разросшийся куст чёрной смородины у самой межи. Тогда Тамара Юрьевна долго хлопотала возле него: нагнула к земле нижний побег и придавила его тяжёлым камнем.
«Пускай пустит корешки, — сказала она тогда. — Осенью отрежу и пересажу. Хоть частичку своего отсюда унесу, пока всё окончательно бурьяном не затянуло».
— Едем на Заречную, — сказала я.
— Да там же пусто, — растерянно возразил Андрей.
— Вот именно поэтому она и могла туда уйти.
Машины у Андрея под рукой не оказалось: накануне вечером он загнал её знакомому мастеру, чтобы тот поменял стойку. Поэтому до Заречной мы добирались пешком. Оксана, конечно, тоже пошла с нами, предварительно схватив термос.
— Я не из любопытства, — сообщила она с самым серьёзным видом. — Просто если вы там снова начнёте делить дома и участки, кому-то придётся отвечать хотя бы за чай.
У заброшенных огородов трава уже поднялась почти до колен. Тамару Юрьевну мы заметили сразу. Она сидела на перевёрнутом деревянном ящике рядом с тем самым кустом смородины. Возле неё лежали небольшая садовая лопатка, целлофановый пакет и отрезанный укоренившийся побег с комом сырой земли на корнях.
Андрей сорвался с места и почти побежал к ней.
— Мам! Ты вообще понимаешь, что я всех на ноги поднял? Почему телефон дома оставила?
— Потому что не собиралась тебя слушать, — ровно ответила она. — А телефон, к моему сожалению, каждые пять минут говорит твоим голосом.
Оксана отвернулась и вдруг с необыкновенным интересом принялась рассматривать крышку термоса.
Андрей застыл. Похоже, по дороге он представлял эту сцену иначе: мать кинется ему навстречу, мы все растрогаемся и признаем, какой он внимательный сын. Но Тамара Юрьевна лишь поправила на голове платок и кивнула на отделённую ветку.
— Весной я её пригнула. Видишь, корни уже крепкие пошли. Сейчас как раз время отсаживать, пока земля ещё не остыла. У себя посажу, возле сарая.
— Какого сарая? У тебя крышу разобрали!
— Крышу восстановят. Дом стоит, никуда не делся. Я просила у вас комнату на пару месяцев, Андрей, а не чужую судьбу себе навсегда.
Она осторожно стряхнула лишнюю землю с края кома, потом завернула корни во влажную старую тряпицу, которую предусмотрительно принесла с собой.
— Наталья, смотри, чтобы корешки на ветру не пересохли, — сказала она мне совершенно будничным тоном, будто мы и правда пришли сюда исключительно ради смородины. — Дома посажу чуть глубже, чем росла, хорошо пролью и укрою сверху. Молодому кусту перед зимой не подвиги нужны, а возможность прижиться.
— Мам, мы сейчас вообще не о кустах говорим.
— А я как раз о них. Ветку можно наклонить к земле и дождаться, пока она даст свои корни. А вот человека пригибать нельзя, Андрей. Ни жену, ни мать.
После этих слов даже Оксана перестала притворяться, что её занимает термос.
Андрей опустился на край старого фундамента.
— Я хотел, чтобы тебе было хорошо и спокойно.
— Нет, сынок. Ты хотел, чтобы спокойно стало тебе. Тебе показалось: если дом Натальи окажется моим, значит, всё вокруг станет семейным, надёжным и уже никуда не исчезнет. Только у меня ты не спросил, нужен ли мне этот дом. И у неё не спросил, готова ли она его отдавать. Ты просто взял и расставил двух взрослых женщин по местам, как табуретки на кухне.
Он не ответил.
Я тоже молчала. И вдруг мне стало его жаль — ненадолго, всего на несколько секунд. Андрей сидел с таким выражением лица, будто впервые услышал собственный замысел со стороны и сам поразился, насколько нелепо он звучит.
— А карту зачем забрал? — спросила Тамара Юрьевна.
— Мам…
— Нет, мне правда интересно. Может, это какой-то древний способ укреплять брак, а я просто от жизни отстала.
Оксана кашлянула в кулак.
— Извините. Чай горячий.
Андрей сунул руку в карман, достал мою карту и протянул мне.
— Возьми.
Я даже не шевельнулась.
— Дома оставишь её на столе.