И свои ключи тоже положишь рядом.
Андрей вскинул взгляд. Пальцы, до этого нервно мявшие край куртки, вдруг замерли.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Вчера ты велел мне убираться из моего же дома, — спокойно сказала я. — А сегодня я предлагаю тебе пожить несколько дней у Дмитрия и подумать, что тебе нужно на самом деле: семья или имущество, которое молчит и не спорит. Для начала — всего несколько дней.
Тамара Юрьевна одобрительно кивнула. И, кажется, именно этот её кивок ударил по Андрею больнее, чем мои слова.
— А ты куда пойдёшь? — спросил он у матери.
— К себе. Пока крышу чинят, перекантуюсь у сестры, она на соседней улице живёт. Диван у неё, правда, как наказание, зато никто не уговаривает меня переписать на него дом.
Назад мы возвращались уже вчетвером. Андрей тащил пакет с отводком смородины и держал его двумя руками так бережно, будто внутри сидел не кустик, а хрупкий важный гость. У дома Оксаны она неожиданно поставила перед ним два ящика моркови.
— Раз уж руки у тебя не совсем заняты, занеси это под навес.
— Почему опять я?
— Потому что Наталья вчера помогала, я всё это растила, а ты с утра только бегал, командовал и изображал начальство.
Андрей тяжело выдохнул, но ящики всё-таки поднял.
Я смотрела ему вслед и не чувствовала никакой победы. Было бы красиво сказать, что одного разговора достаточно, чтобы человек навсегда стал другим. Но я прожила не так мало, чтобы верить в такие удобные сказки.
Тамара Юрьевна осталась у Оксаны выпить чаю. Мы ещё раз пересмотрели морковь и свёклу возле погреба. Всё надтреснутое, подмёрзшее, мягкое или случайно порезанное отправили на кухню: такое нужно съедать сразу, а не складывать с надеждой, что оно переживёт зиму. Крепкие корнеплоды Оксана уложила в ящики свободно, не прижимая их друг к другу.
— Вот бы и с людьми так, — заметила свекровь, глядя на ровные ряды овощей. — Не давить друг друга, глядишь, и гнили было бы меньше.
— Сегодня у нас философия на моркови, — усмехнулась Оксана. — После обеда перейдём к капустным размышлениям.
Домой я добралась уже после полудня. На кухонном столе лежала моя банковская карта, а рядом — Андреевы ключи. Возле них стояла кружка с остывшим недопитым кофе. Ни записки, ни букета, ни дешёвого «прости, я всё осознал».
И, к собственному удивлению, я поняла, что меня это устраивает.
В окно было видно, как Тамара Юрьевна у забора втолковывает Андрею, что яму для молодого куста смородины не надо копать так, будто он собирается доставать воду. Он заехал за курткой, но вместо этого уже минут двадцать стоял с лопатой в руках.
— Чуть ниже корневой шейки, потом как следует польёшь! — распоряжалась она. — И не утрамбовывай землю сапогами. Это тебе не плац.
— Мам, я понял.
— Ты и вчера всё понимал.
Я прикрыла окно, чтобы они не услышали мой смех.
Спустя три дня Андрей всё ещё ночевал у Дмитрия. По вечерам он приходил, без лишних слов помогал доделывать сарай до холодов, а однажды тихо спросил, можно ли нам поговорить. Я ответила, что можно. Только не сегодня.
Тамара Юрьевна перебралась к сестре и каждый день ходила проверять свой дом и рабочих, которые возились с крышей. Смородиновый отводок у неё возле сарая прижился. Она прислала мне фотографию и короткую подпись: «Стоит ровно. Никому ничего не отдала».
Я написала в ответ: «Так и надо».
После того утра Андрей к моей карте больше не прикасался. Не знаю, станет ли это началом другой семейной жизни или аккуратным завершением прежней. В Сумах такие вещи редко решаются одним разговором.
Зато теперь, стоило кому-нибудь за столом завести старую песню о том, что женщине для спокойствия обязательно нужен мужчина, Тамара Юрьевна первой презрительно фыркала:
— Для спокойствия женщине нужен дом, где никто не таскает её банковскую карту. А мужчина — это уже если умеет себя прилично вести.
И каждый раз Андрей делал вид, будто чай в чашке требует от него полного внимания.