Я всё это слышала: дверь в кухню была приоткрыта, и каждое слово долетало до меня совершенно отчётливо.
И подобных случаев за эти годы набралось немало. Не одинаковых, но с одним и тем же привкусом. В две тысячи девятнадцатом была дача. Та самая, Елены Викторовны. Мы тогда фактически всё лето провели в ремонте: покупали стройматериалы, Артём по выходным там работал, я привозила еду, подкрашивала, помогала где могла. Дом принадлежал его матери, но благодарности — настоящей, тёплой, человеческой — я так и не услышала. Зато звучало другое: «ну наконец-то сделали» и «ещё бы кладовку заодно переделали».
Потом был её юбилей в двадцатом году. Три месяца я занималась этим праздником: искала зал, согласовывала меню, продумывала рассадку, выбирала подарок, который мы дарили как общий — от нас с Артёмом. А за праздничным столом Елена Викторовна с довольным видом говорила гостям, что это сын «всё организовал». Я сидела рядом, молча держала стакан с водой и делала вид, что ничего особенного не произошло.
Я не из тех, кто специально копит обиды. По крайней мере, мне хочется так о себе думать. Может, и коплю, но стараюсь не доставать их каждый раз и не пересчитывать. Просто к тому вечеру, когда Артём произнёс сумму — восемьсот сорок тысяч, — внутри у меня уже давно лежал свой счёт. Только измерялся он не деньгами.
За ужином я стала спрашивать. Не повышая голоса, без упрёков, по очереди. Так спрашивают не для того, чтобы устроить скандал, а чтобы наконец понять, что происходит.
— Когда она оформила первый кредит?
— Весной двадцать третьего, — ответил Артём. — Там трубу прорвало, пришлось всё менять.
— Второй когда появился?
Он задержался с ответом чуть дольше, чем нужно.
— Летом того же года. Ей тогда было нехорошо, нужно было съездить по врачам, обследоваться и всё такое.
— А третий?
Артём опустил ложку в тарелку. Потом посмотрел на меня таким взглядом, каким смотрят люди, которые очень не хотят говорить правду, но уже понимают, что отвертеться не получится.
— Осенью прошлого года.
— Значит, за два с половиной года — три кредита, — спокойно произнесла я. — И ты об этом знал?
— О первых двух — да. Про третий она сказала уже потом, когда всё оформила.
Я взяла кусок хлеба и положила его на тарелку. Осторожно, почти бесшумно.
— И мне ты не сказал ни об одном.
— Марин, ну что ты начинаешь, — устало выдохнул он. — Это же мама. Не посторонний человек.
— Да, не посторонний, — кивнула я. — Это я понимаю. А я тогда кто?
Он промолчал. Просто снова начал есть, уткнувшись взглядом в тарелку. Это был его привычный способ закрыть разговор, в котором ему было неудобно находиться. За двадцать два года брака я выучила все эти приёмы наизусть.
— На что был третий кредит? — спросила я.
— Марин, давай не сейчас.
— Ладно. Тогда объясни второй.
Он поднял глаза.
— На лечение. Я же сказал.
— Нет, ты сказал — на обследования. Это не одно и то же.
Между нами повисла пауза. Артём отодвинул тарелку чуть в сторону.
— Там ещё поездка была. В Трускавец. Она давно хотела туда попасть, а врач сказал, что воздух ей пойдёт на пользу.
Я смотрела на него и ничего не говорила. Не торопилась спасать его от этой тишины, не заполняла её словами.
— И во сколько обошёлся этот Трускавец?
— Точно уже не помню.
— Хотя бы примерно.
— Ну… тысяч сто пятьдесят, наверное. Она ездила с Оксаной.
Оксана — жена Сергея, младшего брата Артёма. С Еленой Викторовной они всегда общались легче, чем мы. И дело было вовсе не в том, что Оксана лучше меня. Просто она жила в другом городе и появлялась рядом со свекровью раз в год. Для хороших отношений такая дистанция почти идеальна.
— То есть часть кредита ушла на отдых с Оксаной, — медленно сказала я.
— Марин, мама ведь заслуживает отдых.