— Вот так сюрприз! — обрадованно протянул он, переводя взгляд на гостью в берете. — Лариса Николаевна, моё почтение! Сколько воды утекло, а вы всё такая же представительная!
Лариса Николаевна как раз в этот миг с важным видом промакивала губы бумажной салфеткой. Услышав своё имя, она застыла на полуслове и впилась глазами в Игоря Сергеевича так, будто тот не вошёл в кухню с яблоками, а возник из воздуха с папкой компромата. Лицо её за несколько секунд налилось густым свекольным оттенком.
— Простите… вы, должно быть, ошиблись, — поспешно произнесла она, одной рукой поправляя берет с блестящей нитью, а другой будто пытаясь заслониться от всех. — Я вас впервые вижу.
— Да бросьте, Лариса Николаевна, что вы как неродная! — искренне удивился Игорь Сергеевич, поставил ведро с антоновкой возле стены и приблизился к столу. — Не признали? Я же Игорь, гаражный сосед вашего Максима на Сиреневой. Мы с вами прошлым августом на станции Корсунь-Шевченковский почти сорок минут поезд ждали. Вы тогда с дачи ехали, две здоровенные сумки семенной картошки на тележке тащили. Ещё рассказывали, что жук колорадский весь участок сожрал, а соседкам велели передать, будто вы в Эмиратах у какого-то шейха на пляже отдыхаете, чтобы они от зависти спать не могли.
В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как под фольгой слабо потрескивает застывающий гусиный жир.
Валентина Павловна медленно, прямо-таки торжественно повернула голову к своей лучшей подруге. Глаза у свекрови стали круглыми, как чайные блюдца.
— На какой ещё станции Корсунь-Шевченковский? — глухо спросила она, будто слова давались ей с трудом. — Ты же мне магнит с верблюдом привозила… Говорила, Максим тебе перелёт в Дубай оплатил, бизнес-класс, гостиница с золотыми унитазами…
— Магниты с верблюдами в киоске у вокзала по шестнадцать гривен лежат, — охотно сообщил Игорь Сергеевич, словно делился редким научным открытием. — А Максим ко мне на прошлой неделе в гараж заезжал, колодки на своей старенькой «девятке» менял. Я его и спросил: ну что, мол, маменька всё по курортам да ресторанам с устрицами катается? А он рукой махнул: «Игорь Сергеевич, какие там устрицы? Я на погрузчике семнадцать тысяч гривен чистыми получаю. Мы эти устрицы разве что по телевизору в передаче про морских зверей видели. Мама у Юлии в комиссионке пустые коробки от чужих кастрюль и пылесосов берёт, на балкон выставляет, а потом перед Валентиной из соседнего дома важничает».
Лариса Николаевна стала цветом напоминать хорошо уваренную свёклу. Жемчужная нить на её мохеровой кофте нервно запрыгала.
— Это возмутительная клевета! — взвизгнула она тонким голоском, в котором не осталось и следа прежнего салонного достоинства. — Максим просто пошутил! Он нарочно перед всякими механиками бедным прикидывается, чтобы у него в долг не просили! А у тебя, Валя, между прочим, у самой совесть не без пятен!
Я решила, что для просветительской беседы момент настал просто идеальный.
— Раз уж речь зашла о коробках и чудесах современной техники, — спокойно сказала я и подошла к табурету, на котором красовался свекровин массажёр. Повернув упаковку заводской наклейкой к свету, я добавила: — Игорь Сергеевич, взгляните, пожалуйста, профессиональным глазом. Валентина Павловна уверяет нас, что это японский лечебный аппарат из Токио стоимостью тридцать шесть тысяч гривен. И, по её версии, оплачивать его должна я — из своей зарплаты, вместе с ежемесячным содержанием для неё.
Игорь Сергеевич достал из кармана очки в тонкой металлической оправе, водрузил их на нос и наклонился к коробке. Потом громко, отчётливо, с расстановкой прочитал:
— «Бытовой вибромассажёр “Релакс-Фут”, модель КНР-88. Производитель — завод пластмассовых изделий, город Гуанчжоу, Китай». — Он присвистнул и посмотрел на свекровь поверх очков. — Валентина Павловна, а Токио-то куда по дороге делся? Заблудился где-то между таможней и Гуанчжоу? Подождите, сейчас я вам кое-что покажу.
Он быстро достал телефон, открыл какой-то каталог поставщика и развернул экран к столу.
— Вот ваш красавец. Оптовая цена — семьсот двадцать гривен за штуку, если брать партией. А вам его продали за тридцать шесть тысяч? Да за такие деньги он обязан не только ноги массировать, а ещё и японского императора на дом присылать, чтобы тот лично тапочки подавал. У моей тёщи похожая тарахтелка была, я разбирал: два моторчика, пластиковые втулки и проводок на честном слове.
— Как это… семьсот двадцать? — губы Валентины Павловны мелко задрожали. Весь её властный напор куда-то испарился, плечи опустились, лицо разом осунулось. — Мне по телефону сказали: Токио, специальный заказ, медицинская разработка… Я шесть тысяч гривен наличными отдала и рассрочку ещё на тридцать тысяч подписала, по паспорту! Наталья, ты же заплатишь? Ты ведь главный технолог!
Я смотрела на неё ровно. Без злорадства, но и без тени жалости.
— Нет, Валентина Павловна. Не заплачу, — произнесла я чётко, чтобы каждое слово легло в воздухе кухни тяжёлой точкой. — Я ещё в среду, вот здесь же, на этой кухне, сказала вам самым простым языком: моя зарплата — не пособие для свекрови и не фонд поддержки ваших показательных выступлений перед соседями. Я эти деньги заработала сама — головой, опытом и трудом. Вы меня не услышали. Решили, что если позовёте гостей, займёте по подъезду, принесёте сюда гуся за четыре тысячи восемьсот гривен, то мы с Андреем от стыда перед Ларисой Николаевной откроем кошельки и всё оплатим. Так вот: перед Ларисой Николаевной нам краснеть не за что. А ваши рассрочки, долги и займы — это исключительно ваша личная ответственность.
Лариса Николаевна мгновенно поняла, что месть за картошку из Корсуня-Шевченковского сама плывёт ей в руки. Она издала короткий ядовитый смешок, в котором звучало торжество.
— Так вот оно как, Валечка! — протянула она. — А рассказы-то какие были: «Невестка мне по восемнадцать тысяч гривен переводит, дети на руках носят, аппарат чуть ли не из правительственной клиники выписан»! А выходит, ты у Таньки с четвёртого этажа и у Семёновны с первого по тысяче двести гривен на выпивку да на гуся настреляла, чтобы передо мной хвост распустить? А родная невестка тебе дверь перед носом закрыла? Ой, чудеса! Я сейчас во двор выйду, всем девочкам на лавочке расскажу, какой у тебя «спецзаказ из Токио» и за чей счёт ты банкеты устраиваешь!
— Ах ты ж врунья корсунская! — взревела Валентина Павловна, в одно мгновение забыв про манеры, благородную осанку и светский тон. Она развернулась к подруге всем корпусом. — Ты сначала за свои коробки с мусорки ответь! И за сына своего на погрузчике! Бокал с французским шампанским она держит! Да ты тяпку на огороде держишь и жуков в банку с керосином собираешь, аристократка картонная!
— Зато мой Максим хоть своими руками зарабатывает и меня по чужим квартирам с протянутой рукой не позорит! — не осталась в долгу Лариса Николаевна. Она уже пятилась к коридору и на ходу натягивала пальто. — А ты как была в своём ЖЭКе выскочкой с пустым гонором, так ею и осталась. Сиди теперь со своим китайским тазиком и недоеденным гусём, миллионерша в рассрочку!
Входная дверь хлопнула — теперь уже за Ларисой Николаевной.
Валентина Павловна осталась посреди кухни одна. Она выглядела настолько потерянной, обиженной и жалкой в собственной наглости, что даже Андрей только молча покачал головой. Вся её тщательно выстроенная декорация — где она сидит во главе стола, купается в зависти подруги, принимает восхищение и великодушно распоряжается моим повышенным окладом, — рассыпалась за несколько минут. Под обломками оказались и четыре тысячи восемьсот гривен за остывающего гуся, и шесть тысяч, отданные за китайский пластиковый ящик, и её репутация главной дворовой барыни.
Она посмотрела сначала на блюдо под фольгой, потом на коробку, стоявшую на табурете, потом на меня.
— Значит, вы мне даже за гуся и за соседок четыре тысячи восемьсот не вернёте? — спросила она уже без прежнего нажима, но с каким-то деловитым, почти бухгалтерским упрёком. — Я ведь старалась для вас! Гусь-то на вашем столе стоит. Давайте хотя бы пополам: по две тысячи четыреста, и птица остаётся вам на ужин.
Даже после полного провала её внутренний счетовод продолжал лихорадочно искать способ сократить убытки и продать мне залежалый товар по выгодной цене. В этом было что-то почти выдающееся.
— Нет, Валентина Павловна, гуся мы у вас покупать не станем, — ответила я. Подойдя к столу, я аккуратно придвинула блюдо в фольге ближе к краю. — У нас в духовке творожная запеканка, а тяжёлое и жирное на ночь мы не едим. Забирайте птицу, забирайте массажёр и езжайте домой, пока магазины ещё работают. Если сдадите прибор с письменной претензией и упомянете то, что Игорь Сергеевич сказал про отсутствие медицинского сертификата и вопросы к Гослекслужбе, у вас есть шанс вернуть свои шесть тысяч и расторгнуть договор рассрочки. А гуся можете разделать на порции и продать по себестоимости тем самым соседкам, у которых занимали. Хоть часть долга закроете.
— Ты бессердечная женщина, Наталья, — глухо произнесла свекровь. Одной рукой она подхватила тяжёлое блюдо, другой схватила пакет с коробкой. — Холодная, расчётливая, злая. И сына моего под себя подмяла. Ноги моей здесь больше не будет, пока вы сами не приползёте просить прощения!
— Мы постараемся перенести эту разлуку достойно, мама, — серьёзно сказал Андрей. Впервые за все годы он даже не попытался забрать у неё сумки или предложить отвезти. — До свидания. И к соседкам с рассказами о том, что Наталья тебе что-то должна, больше не ходи. Я завтра сам заеду к тёте Галине и объясню: твои пиры и долги мы не финансируем.
Валентина Павловна сжала губы так, что они превратились в тонкую нитку, высоко вскинула подбородок и вышла из квартиры. Перед собой она несла двенадцатикилограммового гуся в яблоках, словно щит поверженного воина.
Когда за ней наконец щёлкнул замок, мы с Андреем и Игорем Сергеевичем переглянулись. И тут из детской высунулась Полина, которая всё это время, как выяснилось, сидела в засаде за приоткрытой дверью.
— Мам, а бабушка гуся теперь обратно в кулинарию понесёт сдавать?
Игорь Сергеевич так громко и заразительно расхохотался, что, кажется, задрожали стёкла в шкафчике. Андрей облегчённо выдохнул и махнул рукой, а я пошла ставить чайник.
Прошёл месяц. Ноябрь окончательно вступил в свои права: дворы припорошило первым колючим снегом, воздух стал прозрачным и холодным, а вечера — ранними и тихими.
В нашей семье воцарилось удивительное спокойствие, почти санаторное. Тётя Раиса из Сум и Юлия из Полтавы больше не появлялись ни звонками, ни просьбами, ни внезапными «срочными обстоятельствами». На моей зарплатной карте без помех копились деньги на новую машину. Полина уже щеголяла новенькими брекетами, строила у зеркала смешные гримасы и хвасталась пятёрками по информатике.
Как потом доложила всезнающая соседка тётя Галина, свой чудо-аппарат Валентина Павловна всё-таки вернула. Правда, не без скандала: в магазине она грозила продавцам проверками, медицинскими сертификатами и теми самыми словами Игоря Сергеевича про Гослекслужбу. А вот с гусём вышло хуже. Его ей пришлось есть в одиночку почти неделю — утром, днём и вечером, потому что Лариса Николаевна разнесла историю о несостоявшемся триумфе по всему кварталу быстрее любого дворового радио.
Теперь две бывшие закадычные подруги при встрече у подъезда демонстративно отворачиваются в разные стороны. Валентина Павловна всем рассказывает, что она, между прочим, давно пришла к осознанному минимализму и вообще не одобряет излишеств мещанского быта.
Вчера она впервые за месяц позвонила Андрею. О деньгах не сказала ни слова. Только сухо сообщила, что у неё замёрз балконный шпингалет, а потом как бы между прочим спросила, не осталось ли у нас случайно пары баночек моего кабачкового лечо: после той жирной птицы, мол, изжога до сих пор не отпускает.
Человеческая наглость, конечно, болезнь хроническая. Но если вовремя снять её с довольствия, она удивительно быстро переходит на лечебную диету и начинает разговаривать почти шёпотом — как нашкодивший кот перед закрытой дверцей кладовки.