— У неё ангина, мама. Жар под сорок и выше. Врач прямо велел: лежать и не вставать. А ты хочешь, чтобы она с вилами тащилась в поле? Чтобы рухнула там и больше не поднялась? Сена тебе мало? Тебе ещё и похороны невестки нужны?
Наталья на миг окаменела. Лицо её стало чужим, жёстким.
— Помрёт — перекрестимся, — процедила она. — Зато сено было бы спасено.
Эти слова будто прибили всех к месту. Даже Андрей, за свою жизнь насмотревшийся на разное, застыл с приоткрытым ртом. Дмитрий побледнел так, словно из него разом ушла вся кровь. Ирина тихо всхлипнула, отвернулась к стене и закрыла лицо краем одеяла.
— Собирайся, Ирина, — сказал Дмитрий, больше не глядя на мать. — Мы уезжаем.
— Куда это вы? — Наталья словно только сейчас очнулась.
— Уезжаем, — повторил он глухо. — В город. К твоей свахе. А ты оставайся здесь. Со своим сеном. С этим мокрым, гнилым, проклятым сеном, которое оказалось для тебя дороже живых людей.
Андрей не вмешивался. Он смотрел на жену так, будто впервые за долгие тридцать лет увидел не привычную Наталью, не хозяйку, не мать, а озлобленную старую женщину, готовую разорвать больную девчонку из-за охапки травы.
— Наталья, — произнёс он наконец устало. — Ты перешла такую черту, за которой уже ничего не объяснишь.
Дмитрий вышел из комнаты и с силой захлопнул дверь. Спустя час, когда дождь всё ещё мелко сеял над двором, его старенький внедорожник выкатился за ворота.
Ирина, укутанная в одеяло почти до подбородка, сидела на заднем сиденье. Наталья Сергеевна не вышла проводить их. Она стояла у кухонного окна и смотрела, как машина, качнувшись на размытой дороге, скрывается за поворотом.
Андрей остался на крыльце. Он курил одну сигарету за другой, не поднимая руки на прощание. Просто смотрел туда, где за серой пеленой дождя темнело мокрое поле.
Дом опустел сразу. Наталья Сергеевна прошла на кухню, зачем-то переставила чашку с одного края стола на другой, потом опустилась на табурет. Тишина давила так сильно, что звенело в ушах. Только дождевые капли глухо били по подоконнику.
Ей захотелось расплакаться, но слёз не было. Внутри жило лишь пустое, жгучее, упрямое чувство: она ведь была права.
И вдруг одно за другим всплыли воспоминания. Как Ирина прошлой зимой связала ей тёплые шерстяные носки. Как без просьб вымыла всю кухню, когда у Натальи прихватило спину. Как на свадьбе светилась от счастья и, смущаясь, сказала: «Мама, я постараюсь стать вам хорошей дочерью».
— Я же за сено переживала, — прошептала Наталья в пустую кухню. — Я ведь не со зла.
Но ответить было некому. Дождь теперь лил уже по-настоящему, густо и беспросветно, заливая Богуслав, поле и дорогу, по которой уехал её сын.
Дмитрий вёл молча. Он думал о том, что сено — всего лишь трава. Сегодня сгниёт, завтра высохнет, через год вырастет снова.
А вот слова, брошенные в воскресное утро, останутся навсегда. И вернуть их назад уже не получится.
Он сильнее нажал на газ, и машина, зарычав, пошла сквозь дождевую завесу к городу.
А в Богуславе наступила осень. Хотя на календаре стояло только начало июля.