Чайник начал свистеть ровно в одиннадцать. Так было каждую субботу: без пяти, без десяти — никогда. Я убирала его с конфорки за пару минут до того, как в прихожей раздавался звонок, потому что Тамара Ильинична терпеть не могла, когда её заставляли ждать.
Восемь лет. Целых восемь лет я ставила для неё этот чайник.
— Мариночка, милая, что это у тебя за шторы такие? — свекровь переступила порог, даже не подумав снять обувь, и провела пальцем по подоконнику. — Пыль. У моего сына на подоконнике пыль.
На её кофте сверкнула золотая брошь — старая, ещё советских времён, с маленьким янтарным камнем. Тамара носила её ежедневно, словно медаль за особые заслуги перед семьёй. Губы у неё сразу сжались в тонкую линию. Я уже понимала: сейчас начнётся перечень претензий.
Дмитрий стоял в коридоре и растирал переносицу. Спина согнута, глаза опущены. Каждый раз, когда приезжала мать, он принимал именно такой вид — будто мечтал уменьшиться, слиться со стенами и стать незаметным.
— Мам, да обычные шторы, нормальные, — пробормотал он.
— Нормальные? — Тамара повернулась к нему так резко, словно он нанёс ей личное оскорбление. Голос у неё стал ниже и тише, а это всегда означало, что дальше будет хуже. — Нормальные, Димочка, были у Светланы. Беленькие, кружевные, с красивыми подхватами. А это что висит? Тряпьё.
Светлана. Бывшая подруга, школьная влюблённость, несостоявшаяся идеальная невестка. Это имя появлялось в разговорах так же упорно, как жирное пятно на поверхности воды: вроде бы мелочь, а избавиться невозможно. За восемь лет я слышала его, наверное, сотни раз.
Я молча поставила перед свекровью чашку. Две ложки сахара — как она предпочитала. Рядом блюдце с овсяным печеньем из пекарни за углом, потому что магазинное она называла не иначе как «химической отравой». Четырнадцать гривен за штуку. Шесть штук каждую субботу.
Я работала ветеринаром в районной клинике. В будни от моих рук пахло антисептиком, лекарствами и собачьей шерстью — и этот запах был мне приятен. Но по субботам пальцы неизменно пахли борщом. Тамара Ильинична была убеждена: хорошая жена обязана варить мужу именно борщ. Не суп, не рагу, не запеканку. Только борщ. Обязательно с пампушками, чесночной заправкой и строго по её рецепту, записанному на пожелтевшем листке ещё в девяносто втором году.
Каждая суббота забирала у меня шесть часов жизни. В одиннадцать — её появление. В час — обед. Потом осмотр квартиры с комментариями по каждому углу. Затем чай и бесконечные жалобы на давление, суставы и неблагодарных людей. Уезжала она обычно к пяти. Четыре раза в месяц. Триста восемьдесят четыре субботы за восемь лет.
— Пересолено, — заявила Тамара, даже не поднеся ложку ко рту. Она просто заглянула в кастрюлю и укоризненно покачала головой. Брошь на груди качнулась вместе с ней.
Я промолчала. За все эти годы не было ни одного обеда без замечания. Ни одного — буквально. Я даже считала. Не нарочно, просто однажды начала мысленно отмечать: «Снова». И ни разу этот счёт не подвёл.
— А продукты ты где покупаешь, Марина? — Тамара распахнула холодильник, наклонилась и принялась шуршать пакетами. — Это что, простое молоко? Дмитрию нужно фермерское. У него желудок слабый.
С желудком у Дмитрия всё было прекрасно. Я знала это точно, потому что сама возила его на обследование полтора года назад. Гастроскопия, анализы — никаких отклонений. Но Тамара однажды решила, что её сыну требуется особое питание, и спорить с ней было так же бессмысленно, как доказывать кошке, что дождь за окном не означает конец света.
Пятнадцать тысяч гривен в месяц уходило у меня на продукты, которые свекровь считала допустимыми. Фермерский творог — четыреста гривен за упаковку. Домашние яйца — двести за десяток. Мясо только с рынка, потому что ближайший супермаркет она презрительно именовала «мусоркой». За восемь лет набежало больше миллиона четырёхсот тысяч гривен. На её творог, яйца и прочие «правильные» продукты.
Когда Тамара наконец ушла, я перемыла посуду и опустилась на табурет. Руки были чистыми, ногти короткими — как всегда. Профессиональная привычка: с длинными ногтями на операциях делать нечего. В кухне всё ещё стоял запах борща, смешанный с её духами — тяжёлыми, сладкими, цветочными до удушья. От них першило в горле.
Марк, рыжий кот с надорванным ухом, которого я подобрала возле клиники два года назад, вскочил ко мне на колени. Он всегда приходил после визитов Тамары, будто понимал, что мне сейчас необходимо хоть немного живого тепла.
— Потерпи, — донёсся из комнаты голос Дмитрия. — Она же мать.
И я терпела.
Через три месяца я вернулась домой раньше обычного. Операцию отменили: хозяйка лабрадора в последний момент испугалась и передумала. В прихожей Марк сразу начал тереться о мои ноги и довольно урчать. В квартире пахло чем-то кислым — на подоконнике, видимо, залежалось яблоко, подгнившее с одного боку.
Из спальни слышался голос мужа. Сначала я решила, что у него рабочий видеозвонок. Сняла кроссовки и тихо пошла по коридору — привычка двигаться бесшумно давно въелась в меня. Под левой ногой скрипнул линолеум, как всегда в одном и том же месте. Дверь в спальню была приоткрыта примерно на ладонь.
— Мам, я ведь не могу просто взять и уйти, — говорил Дмитрий. Он сидел на краю кровати, прижимая телефон к уху. Плечи снова опущены, голос робкий, почти детский — словно его застали за чем-то постыдным. — У нас же… ну, всё общее.
Я остановилась. Марк тихо мяукнул, и я быстро подняла его на руки, прижав к себе. Шерсть у него была тёплой, маленькое сердце билось часто-часто. Моё, кажется, стучало так же.
— Общее? — голос Тамары был слышен даже без громкой связи: резкий, уверенный, властный. — Что у вас там общего, Димочка? Квартира принадлежит ей, и ты сам не раз это признавал.