— Ремонт здесь был сделан за мой счёт, — сказала я ровно. — Вся мебель куплена мной. Еда все эти восемь лет — тоже на мои деньги. Только на продукты, которые вы считали «правильными», Тамара Ильинична, уходило по пятнадцать тысяч в месяц. За восемь лет это миллион четыреста сорок тысяч гривен. На ваш домашний творог и всё остальное.
На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как подкапывает кран. Ровно, глухо, раздражающе. Кап. Кап. Кап. Я давно просила Дмитрия заняться им. Он каждый раз обещал. Как обещал многое.
— Развод? Прекрасно, — продолжила я. — Только из этой квартиры уедет не «девочка с собачьими блохами». Отсюда уедет ваш сын. К вам. В вашу однокомнатную на Харьковской. Там его накормят борщом, погладят рубашки и заодно решат, с кем ему жить дальше.
Тамара Ильинична приоткрыла рот, но слов не нашла. Потом снова сомкнула губы. Её пальцы судорожно сжали край стола. Брошка на кофте дрогнула и начала мелко покачиваться из стороны в сторону.
— Так нельзя, — наконец выдавила она.
И впервые за восемь лет в её голосе не было прежней железной уверенности. Только растерянность. Неприкрытая, почти жалкая.
— Дмитрий столько сюда вложил…
— Что именно? — я опустилась на стул напротив и посмотрела на неё спокойно, почти профессионально, как смотрю на владельцев животных, когда объясняю результаты анализов. — Перечислите. Конкретно. Что Дмитрий вложил в эту квартиру за восемь лет?
Ответа не последовало.
Кран продолжал отсчитывать секунды.
Кап. Кап. Кап.
Дмитрий тоже молчал. Уже не пытался что-то бормотать, не тёр переносицу, не прятал глаза за привычным виноватым жестом. Он просто сидел и молчал, потому что сказать ему было нечего.
— Мой мальчик достоин лучшего, — произнесла я медленно, повторяя её же фразу и её же интонацию. — И знаете, Тамара Ильинична, в этом вы правы. Он действительно достоин лучшего. А лучшее для него сейчас — вернуться к маме. Туда, где за него всё давно решено.
Она резко поднялась. Ножки стула противно заскребли по линолеуму. Тамара Ильинична сорвала с крючка сумку, направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Лицо у неё стало серым, а брошка съехала чуть вбок.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она.
— Нет, — ответила я. — Я восемь лет жалела о том, что молчала. Больше не буду.
Дверь захлопнулась. В подъезде быстро затихли её шаги — уже не торжественные, не хозяйские, не уверенные. Торопливые. Сбитые. Так уходит человек, которого неожиданно лишили привычной власти.
Дмитрий остался сидеть за столом. Прошло пять минут. Потом десять. За окном шумно проехала машина. На кухне всё так же капал кран.
— Ты правда это решила? — наконец спросил он.
— Да.
— Но я ведь не хотел, чтобы всё так вышло. Я думал, мама просто поговорит, мы обсудим, как-нибудь договоримся…
— Дмитрий, — я посмотрела ему прямо в глаза. — За восемь лет ты ни единого раза не сказал ей: «Хватит». Ни разу не встал на мою сторону. Ни за обедом, ни на семейных праздниках, ни в обычную субботу. Даже сейчас ты не спрашиваешь, что можешь сделать. Ты спрашиваешь, серьёзно ли я. Вот в этом и есть весь ответ.
Он съехал через три дня.
Две спортивные сумки, зимняя куртка, ноутбук. Больше почти ничего. Марк сидел на подоконнике и внимательно наблюдал, как Дмитрий таскает вещи к машине. Рыжий хвост у кота нервно подрагивал. Я стояла в коридоре. Не помогала и не мешала.
У самой двери Дмитрий остановился.
— Может, ещё подумаем? — тихо спросил он.
Плечи у него были опущены, голос — чужой и уставший. Обручальное кольцо он уже снял. На пальце осталась светлая полоска.
— Я думала восемь лет, Дмитрий, — сказала я. — Достаточно.
Он кивнул. Провёл рукой по переносице — в последний раз — и вышел.
Замок щёлкнул так буднично, так просто, что я не сразу поняла: всё закончилось.
Марк спрыгнул с подоконника, подошёл ко мне и ткнулся лбом в ногу. Я опустилась прямо на пол в прихожей, прислонилась спиной к стене. Кот тут же забрался ко мне на колени, свернулся тёплым клубком и заурчал.
За стеной у соседей работал телевизор. От моих рук пахло антисептиком, из кухни тянуло кошачьим кормом.
Я сидела на полу и слушала тишину.
Через месяц нас развели. Быстро, почти формально: детей нет, общего имущества нет, делить нечего, спорить не о чем. Дмитрий на квартиру не претендовал. Может, понимал, что не имеет на неё никаких прав. А может, ему объяснила мать. Я не уточняла. Мне это было уже неважно.
Тамара Ильинична наконец получила то, чего добивалась все восемь лет. Развод состоялся. Её сын вернулся к ней — в однокомнатную квартиру на Харьковской. Теперь он ел мамин борщ, слушал мамины замечания, жил по маминому расписанию. Не по субботам, а каждый день.
А Светлана — та самая правильная, преданная, настоящая — ответила ему дней через десять. Об этом мне рассказала соседка Наталья у подъезда, кутаясь в шарф от холодного ветра. Светлана, по её словам, сказала мягко, но вполне ясно: она ждала его в двадцать пять, а не в сорок восемь. И уж точно не с мамой за спиной.
Наталья немного постояла рядом, помялась, будто хотела спросить что-то ещё, но не решалась.
— Ну как ты? — наконец выговорила она.
Я задумалась. Ответила честно:
— Тихо.
Наталья кивнула и крепко, коротко сжала мою ладонь. Она поняла.
Кран на кухне я тоже починила. Просто вызвала сантехника. Он пришёл и справился за двадцать минут. За двадцать минут закончилось то, что Дмитрий не мог сделать восемь лет.
Суббота. Одиннадцать утра.
Чайник стоит на плите, но я не зажигаю газ. Я варю кофе. По квартире расходится его тёплый горьковатый запах. Не борщ. Не тяжёлые цветочные духи. Просто кофе.
Марк лежит на подоконнике — рыжий, тёплый, с рваным ухом. Тихо мурлычет. Солнечный свет ложится на его шерсть, и она отливает янтарём, совсем как камешек в той самой брошке, которую здесь больше никто никогда не наденет.
В дверь никто не звонит. Никто не проводит пальцем по подоконнику в поисках пыли. Никто не морщится и не говорит, что я пересолила.
Тихо.
И хорошо.