— Что тебя возле неё держит? Эта особа с собачьими блохами?
С собачьими блохами.
Восемь лет рядом — и вот до какого имени я в её устах дошла, когда она была уверена, что я не слышу. Не Марина. Не невестка. Даже не жена Дмитрия. Просто какая-то женщина с собачьими блохами. Словно я была не живым человеком, а грязным пятном, которое давно пора вывести.
— Мам, не говори так, — неуверенно пробормотал Дмитрий.
— А я и буду говорить, сынок. Сколько можно молчать? Восемь лет терплю. Восемь лет смотрю, как ты с ней пропадаешь. Между прочим, Светлана до сих пор одна. На прошлой неделе мне звонила, о тебе спрашивала. Вот кто тебя по-настоящему любит.
Я медленно отступила в коридор, почти не чувствуя ног. Марк у меня на руках урчал, и это тихое дрожание под ладонью было единственным, что ещё казалось живым и тёплым. Всё остальное вокруг будто вымерзло: пол, стены, воздух, даже собственная кожа.
Когда именно я перестала ждать, что Дмитрий встанет на мою сторону? Может, именно в ту минуту. А может, это случилось гораздо раньше, просто я слишком долго не решалась признаться себе в очевидном.
За ужином Дмитрий почти не разговаривал. Он ел, опустив голову, а ложка монотонно ударялась о тарелку — глухо, ровно, раздражающе спокойно. Потом он вдруг поднял глаза и сказал:
— Мама звонила. Так, ничего особенного. Про давление спрашивала.
Я только кивнула. Посмотрела на его согнутую спину, на пальцы, которыми он привычно растирал переносицу, на потускневшее обручальное кольцо с мелкими царапинами. И промолчала.
Зато позже, когда он ушёл в ванную, я открыла шкаф и достала папку. Зелёную, на резинке, с затёртыми уголками и мягкой складкой на сгибе. Внутри лежала дарственная. Бабушкина двухкомнатная квартира на Киевской, тридцать восемь квадратных метров. Оформлена на меня в две тысячи шестнадцатом году — за два года до свадьбы. Дмитрий об этом прекрасно знал. Тамара Ильинична, как выяснилось, тоже: значит, сын всё-таки успел ей рассказать.
Я аккуратно вернула папку на место. Вторая полка, за стопкой зимних свитеров. Теперь я не просто помнила, где она лежит. Я впервые ясно понимала, для чего она может понадобиться.
День рождения Дмитрия пришёлся на субботу, будто специально. Мне в марте исполнилось сорок шесть, ему в октябре — сорок восемь. Два дня я стояла у плиты: оливье, селёдка под шубой, утка с яблоками, вишнёвый пирог. Накрывала на двенадцать человек. Белую льняную скатерть достала из дальнего ящика — подарок свекрови на третью годовщину нашей свадьбы. Пожалуй, единственная действительно полезная вещь, которую она мне когда-либо дарила.
По квартире разносился запах запечённой утки, корицы и горячего теста. Марк заранее спрятался в спальне: шумных застолий он не выносил. Я надела тёмно-синее платье — то самое, единственное «на выход», — подкрасила губы, убрала за ухо седую прядь у виска, появившуюся пару лет назад. Из зеркала на меня смотрела женщина с уставшими глазами, которая очень старалась выглядеть празднично.
Первыми пришли сослуживцы Дмитрия — Игорь с женой Ольгой и Александр. Потом заглянула соседка Наталья с мужем Анатолием. Ещё двое знакомых — Роман и Кристина. И, конечно, Тамара Ильинична. В той самой бежевой кофте, с неизменной брошью на груди. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд скользит по комнате так, будто она не в гости пришла, а принимает квартиру после ремонта.
— Неплохо, — произнесла она, осматривая стол. Потом подцепила пальцем салфетку. — Правда, бумажные. Ну что ж, бывает.
Я улыбнулась. Стиснула зубы — и всё равно улыбнулась.
Первый час прошёл почти мирно. Игорь увлечённо рассказывал, как они отдыхали в Турции. Кристина смеялась громче всех. Утка удалась: мясо получилось мягким, корочка — румяной и хрустящей. Даже Тамара Ильинична положила себе добавку, хотя похвалить, разумеется, не сочла нужным.
Я налила себе немного красного сухого вина — терпкого, тёмного, с лёгкой кислинкой. За окнами быстро густел октябрьский вечер, во дворе один за другим загорались оранжевые фонари. Наталья через стол подмигнула мне, и на одно короткое мгновение — всего на секунду — мне даже показалось, что всё нормально. Что можно выдохнуть, отпустить напряжение и просто посидеть среди людей.
Но тут Тамара Ильинична подняла бокал.
— За моего мальчика, — произнесла она торжественно, будто выступала на большом юбилее. — За нашего Дмитрия. Он заслуживает в жизни самого лучшего.
Она сделала паузу. Долгую, нарочитую, театральную. У меня сразу окаменела спина, словно кто-то провёл по позвоночнику тонкой ледяной иглой.
— Вот Светлана, вы ведь помните Светлану? — продолжила Тамара Ильинична. — Они с Дмитрием ещё в школе вместе учились. Первая любовь, настоящая. Так вот, Светлана мне недавно звонила. И говорит: «Тамара Ильинична, передайте Дмитрию, что я его всегда ждала». Вот какие женщины бывают. Верные. Преданные. Настоящие.
За столом стало так тихо, что слышно было, как где-то на кухне тикают часы. Двенадцать человек сидели вокруг моей белой скатерти. Игорь застыл с вилкой на полпути ко рту. Ольга опустила взгляд в тарелку. Наталья сжала бумажную салфетку так сильно, что та превратилась в мятый комок. Роман неловко кашлянул.
Дмитрий сидел рядом со мной и снова тёр переносицу.
— Мам, ну зачем ты сейчас… — пробормотал он почти беззвучно. Настолько тихо, что, кажется, услышала только я.
— Что значит зачем? — Тамара Ильинична обвела гостей глазами, явно ожидая поддержки. Но никто не закивал. — Мать плохого не пожелает. Я говорю как есть.
Я опустила взгляд на стол. Два дня готовки. Утка с яблоками. Вишнёвый пирог. Скатерть, которую я гладила сорок минут, расправляя каждый залом. И всё это ради того, чтобы при двенадцати людях услышать: «Светлана всегда ждала». При соседях. При коллегах мужа. При их жёнах.
Я поднялась. Ножки стула резко скрипнули по полу, и все головы повернулись ко мне.
— Простите, — сказала я ровным голосом, хотя пальцы мелко дрожали, и мне пришлось спрятать руки в карманы платья. — Мне нужно выйти.
В прихожей я сняла с крючка куртку. Марк выглянул из спальни и жалобно мяукнул. Я присела, провела ладонью по его голове — шерсть была мягкой, тёплой, настоящей. Потом выпрямилась и открыла дверь.
На улице шёл дождь. Мелкий, холодный, октябрьский. Капли дробно стучали по козырьку подъезда, и этот звук оказался лучше любого разговора.