Мы неспешно брели по парковым дорожкам. Поначалу между нами держалась тишина, но она не давила — скорее давала возможность прийти в себя. Потом Андрей заговорил первым: о тёплом вечернем воздухе, о старых липах, чьи кроны смыкались над аллеей, о том, как приятно после душного рабочего дня просто идти и дышать полной грудью.
Он говорил спокойно, легко, будто не пытался ни развлечь меня специально, ни вытянуть из меня признания. В его голосе не было назойливого сочувствия, от которого хочется спрятаться ещё глубже. Я слушала, изредка отвечала короткими фразами, и сама не заметила, как разговор стал складываться сам собой.
Мы обсуждали какие-то совершенно посторонние вещи — парк, музыку из открытого летнего кафе, странных прохожих, вечерние фонари. И постепенно боль, которая ещё недавно сжимала горло, начала отступать. Слёзы, Алексей, тот злосчастный «семейный чат», его обидные слова — всё это словно отодвинулось куда-то в сторону.
С Андреем, как он назвался, оказалось неожиданно просто. Он не пытался меня жалеть, не учил жизни, не произносил дежурных фраз вроде «всё наладится». Он просто был рядом и слушал так, будто мы знакомы не десять минут, а много лет. Его смех оказался таким заразительным, что я несколько раз ловила себя на улыбке. А ведь мне казалось, я уже разучилась улыбаться по-настоящему.
Так мы проходили, наверное, около часа. В какой-то момент Андрей внезапно остановился и, заговорщически прищурившись, сказал:
— Подождите меня здесь. Я быстро.
В его взгляде мелькнуло мальчишеское озорство. Я даже не успела спросить, куда он собрался, как он уже скрылся за поворотом аллеи. Я осталась одна, слегка растерянная, с непонятным волнением внутри.
Минут через пять он появился снова. В руках у него был большой букет — целая охапка ярко-жёлтых хризантем. Они выглядели такими тёплыми, пушистыми, солнечными, будто кто-то собрал в них остатки закатного света.
— Это вам, — сказал Андрей и протянул цветы. — Просто так. Чтобы этот вечер стал хоть немного добрее.
От неожиданности у меня перехватило дыхание. Я приняла букет, прижала его к груди и вдохнула тонкий терпковатый запах. Глаза снова наполнились слезами, только теперь это были совсем другие слёзы — не от обиды, а от благодарности, растерянности и какой-то давно забытой нежности. Мне никто никогда не дарил цветы без повода. Даже Алексей, в самом начале наших отношений, не делал ничего подобного просто так. А тут — почти незнакомый человек.
— Спасибо, — едва слышно произнесла я и почувствовала, как горячо вспыхнули щёки.
— Не за что, — мягко улыбнулся он. — Если вы не против, давайте отметим наше знакомство?
Я кивнула, будто находилась под каким-то странным очарованием. Андрей достал из внутреннего кармана пальто небольшую бутылку вина и два пластиковых стаканчика. Мы вернулись к той самой скамейке, на которой ещё недавно я сидела и плакала, и устроились рядом.
Вино оказалось лёгким, с фруктовым привкусом. Я сделала всего несколько глотков, но голова быстро стала лёгкой, почти невесомой. Вечер поплыл мягкими пятнами: его голос, мой смех, жёлтые цветы на коленях, тёплая ладонь, случайно коснувшаяся моей руки.
Потом всё произошло как-то само собой. Я не смогла бы точно сказать, в какой момент прогулка закончилась и как мы оказались в гостинице. Слова, взгляды, прикосновения — всё смешалось в один стремительный, горячий поток. Во мне вдруг проснулось то, что давно, казалось, умерло: желание, живое волнение, острая потребность почувствовать себя женщиной, а не частью привычного домашнего быта.
С Алексеем всё давно стало ровным, скучным, предсказуемым. Без искры, без трепета, без настоящей близости. А здесь был человек, который увидел меня заплаканной, не отвернулся, подарил цветы, налил вина и каким-то непостижимым образом разбудил во мне ту самую часть, о которой я почти забыла.
Домой я вернулась уже глубокой ночью. В квартире стояла темнота, а из спальни доносился знакомый храп мужа — громкий, раздражающий, совершенно невозмутимый. Всё было в его духе: он даже не обеспокоился, что меня нет. Поужинал, оставив на столе грязную тарелку, выключил свет и спокойно лёг спать.
Ни звонка. Ни сообщения. Ни попытки узнать, где я и что со мной.
От этой мысли стало мерзко. Но вместе с отвращением внутри неожиданно поднялось другое чувство — странное, почти пугающее ощущение свободы.
Я молча прошла в ванную и долго стояла под душем, будто пытаясь смыть с себя не только запах чужого вечера, но и всю прежнюю беспомощность. Потом вышла, завернувшись в полотенце, даже не заглянула в спальню и устроилась в зале, выбрав диван вместо супружеской кровати.