Пришлось ещё и договариваться с мастером: после их проживания кое-что в квартире требовало ремонта. Родня теперь звонила уже не Марине, а самому Виктору Андреевичу и прямо спрашивала, когда они наконец съедут из чужого жилья. Но сильнее всего его задели даже не деньги, не собранные сумки и не необходимость оправдываться. Хуже было другое — у него будто отняли привычное право распоряжаться всеми вокруг. Он всё ещё пытался держать вид хозяина положения, только выходило это всё менее убедительно.
— Такси заказали? — буркнул он, глядя на Егора.
— Я заказала, — спокойно ответила Марина. — Машина подъедет к вашему дому. Поездка оплачена до конца.
— Щедрость какая, — скривился свёкор.
— Это не щедрость. Я просто хочу быть уверена, что сегодня вы действительно доберётесь домой.
Ирина Дмитриевна стояла у двери, прижимая к себе пакет с вафлями — тот самый, который Виктор Андреевич когда-то принёс «к чаю», а потом почти полностью сам и уничтожил за неделю. Перед тем как выйти, она задержала взгляд на кухне. Там не было ни накрытого на прощание стола, ни пирога, ни Марины, хлопочущей у плиты ради красивого расставания. На столешнице лежали только ключи от их собственной квартиры — Егор накануне обнаружил их в отцовской куртке.
— Можно же было расстаться по-человечески, — тихо, но с упрёком произнесла свекровь.
Марина распахнула входную дверь.
— Я четыре месяца пыталась по-человечески. А вы решили, что так и должно быть.
Виктор Андреевич коротко фыркнул.
— Ну и вари теперь себе суп сама.
— Сварю, когда посчитаю нужным.
Он уже набрал воздуха для ответа, но снизу донёсся резкий сигнал такси. Виктор Андреевич схватил сумку и первым шагнул на лестничную площадку. Там, в домашнем халате, стояла Светлана Игоревна. Она поправила очки, посмотрела на него поверх оправы и сухо сказала:
— Курить теперь будете у себя, Виктор Андреевич. Подъезд общий, а не ваша личная курилка.
Он открыл рот, будто собирался поставить соседку на место, но так ничего и не сказал. Позади стояли жена, сын и невестка, а после истории с долгом и испорченным ремонтом устраивать сцену на площадке было уже неудобно. Впервые за всё это время ему оказалось некого пристыдить и некому приказать.
Когда за ними закрылась дверь, квартира не превратилась мгновенно в счастливое пространство. В прихожей остались грязные следы от сумок, на кухне сиротливо стояли две чашки, не дошедшие до раковины, а в комнате всё ещё висела тяжёлая, вымотанная ссорой тишина.
Егор молча взял чашки и подставил их под струю воды. Раньше Марина тут же подошла бы и сделала всё сама — просто потому, что так быстрее и аккуратнее. Теперь она не двинулась с места. Стояла у окна и смотрела, как муж неловко трёт ложку губкой.
— Прости, — сказал он, не поворачиваясь. — Я ведь видел, что они сели тебе на шею. Просто убеждал себя, что это ненадолго.
— Ненадолго — это когда люди благодарны и стараются не мешать. А у нас это «ненадолго» стало нормой жизни.
Егор опустил голову и кивнул.
— Я понял.
Марина не стала отвечать, что верит ему. Такие вещи доказываются не словами и не виноватым голосом.
К вечеру Егор сам вышел в магазин. Вернулся с хлебом, творогом и небольшим букетом хризантем, купленным у старушки возле остановки. Цветы были кривоватые, завёрнутые в старую газету, но он поставил их в стеклянную банку и сам вытер лужицу на столе.
На ужин они разогрели вчерашний борщ. Тот самый, который всё это время спокойно стоял в холодильнике и который любой взрослый мужчина мог бы разогреть себе сам — без свидетелей, обид и домашних скандалов. Егор нарезал хлеб, достал сметану, сел напротив Марины и негромко произнёс:
— Вкусно.
Марина усмехнулась краешком губ.
— Осторожнее. В нормальном доме после таких слов могут ещё и второе попросить.
Он не рассмеялся сразу. Сначала посмотрел на вымытый стол, на пустой стул у окна, на кухню, где больше никто не командовал чужими руками и не считал заботу обязанностью. Потом всё-таки улыбнулся — устало, виновато, но по-настоящему.
Поздно вечером Марина босиком вышла на кухню. В раковине не лежало ни одной грязной тарелки. У окна ровно висела штора — Егор днём наконец поправил её после отъезда матери. На столе стояли хризантемы, а рядом лежал чистый нож для хлеба, вымытый и убранный не ею.
Утренний вопрос Виктора Андреевича всё ещё звучал у неё в голове: «А суп где?» Теперь он казался ей совсем не про еду. Он был о том, сколько можно брать у молчащего человека. И о том, как искренне удивляются те, кто привык получать добавку, когда однажды вместо тарелки им показывают на дверь.
Марина щёлкнула выключателем и пошла в спальню. В квартире стало тихо. Не пусто — спокойно. И это спокойствие впервые за долгие месяцы принадлежало ей.