Я опустила поднос на стол и начала расставлять чашки. Наталья задержала на мне взгляд и неожиданно спросила:
— Марина, а вы с мужем где познакомились?
Я даже не сразу нашлась, что ответить. За всё время нашего знакомства эти женщины почти никогда не интересовались мной по-настоящему. Обычно их вопросы ограничивались погодой, детскими простудами или чем-то таким же безопасным.
— На работе, — сказала я. — Я тогда трудилась в отделении связи. Он пришёл за посылкой, долго рылся в карманах, никак не мог отыскать извещение. Я ему помогла.
— И как? — Наталья улыбнулась. — Сразу почувствовали, что это судьба?
— Нет, конечно. Потом он ещё несколько раз заходил: то за конвертом, то за марками. А позже выяснилось, что ему просто хотелось со мной поговорить.
Свекровь даже не попыталась улыбнуться. Муж уткнулся взглядом в тарелку. Ирина переводила глаза с меня на неё, будто ждала, за кем останется последнее слово.
— А вот с Дарьей он познакомился в институте, — вставила свекровь. — Они на одном курсе учились. Она мне сразу пришлась по душе: образованная, тактичная, из приличной семьи.
— Мам, — тихо произнёс муж. — Давай уже не будем.
— Что именно не будем? Я же просто рассказываю. Марина, ты только не принимай на свой счёт. Я ничего плохого не имею в виду.
— Я и не принимаю, — ответила я. — Просто не понимаю, зачем вы сейчас это говорите.
В комнате повисла неловкая пауза. Свекровь поджала губы. Ирина старательно сделала вид, что её внезапно чрезвычайно заинтересовал салат. Наталья смотрела на меня уже не с улыбкой, а с любопытством.
— Говорю потому, что мне есть с чем сравнить, — наконец сказала свекровь. — Я ведь не утверждаю, что ты чего-то не умеешь. Просто Дарья была другой. Она, например, не стала бы сидеть на кухне, пока гости за столом.
— Я не сидела без дела. Я заваривала чай.
— Возможно. Только Дарья успела бы и чай приготовить, и за столом со всеми поговорить, и ещё какую-нибудь смешную историю рассказать. Она была лёгкая, весёлая.
И тут я почувствовала не злость, а усталость. Глухую, тяжёлую усталость. Восемь лет я слышала про Дарью: как она готовила, что носила, как умела вести беседу, как нравилась людям. Я ни разу не встречала эту женщину, но знала о ней едва ли не больше, чем о некоторых собственных родственниках.
— Знаете, — сказала я, отодвигая чашку, — я, пожалуй, выйду. Что-то совсем вымоталась.
— Марина, — муж наконец поднял глаза. — Ну зачем ты так?
— Ничего страшного. Я просто устала. Посидите без меня, а я немного полежу в спальне.
Я вышла из комнаты и прикрыла дверь. Потом легла на кровать и стала смотреть в потолок. За стеной снова послышались голоса: сперва приглушённые, затем всё громче. Свекровь что-то оживлённо рассказывала, её подруги смеялись. Муж, насколько я могла понять, в разговор почти не вмешивался.
Я лежала и думала о квартире. Эта квартира была моей: бабушка оставила её мне ещё до свадьбы. Ремонт я тоже делала на свои деньги — меняла окна, выравнивала стены, покупала мебель, выбирала каждую мелочь. Тогда муж говорил: «Твоё жильё — твои правила». А потом как-то незаметно вышло так, что правила начала диктовать его мать.
Ключи он отдал ей, даже не спросив меня. Свекровь могла прийти в любой момент, оставаться столько, сколько считала нужным, переставлять вещи, давать советы, о которых я не просила. Муж ни разу по-настоящему не сказал ей «нет». Он произносил своё привычное: «Мам, ну что ты», — но это не было отказом. Скорее это значило: продолжай, только не слишком явно.
Может, часть вины и на мне. Наверное, границы надо было обозначить сразу. Но как их обозначишь, если человек рядом уверен, что никаких границ быть не должно? Если на любую мою попытку возразить он отвечает: «Это же мама, она нас любит»? Если он искренне не понимает, почему меня ранят слова, которые, по его мнению, «ничего не значат»?
Примерно через час дверь открылась. В спальню вошёл муж и сел на край кровати.
— Гости ушли.
— Хорошо.
— Мама спрашивала, почему ты так и не вышла.
— И что ты ответил?
— Сказал, что ты устала.
— Спасибо.
Он помолчал, сцепив пальцы.
— Ты правда обиделась?
Я повернулась к нему. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. В этот момент в его лице было что-то почти детское — растерянность, беспомощность, желание, чтобы всё как-нибудь рассосалось само.
— Я не обиделась, — сказала я. — Я устала. Каждый раз, когда приходит твоя мама, у меня ощущение, будто меня ставят на экзамен. И каждый раз я его проваливаю. Она сравнивает меня с женщиной, которую я даже не знаю, причём делает это при всех. А ты сидишь рядом и молчишь.
— Я не молчу. Я же сказал: «Мам, хватит».
— Ты произносишь это так, будто извиняешься за меня.
— Я ни за кого не извиняюсь. Я просто не хочу раздувать конфликт.
— А мне что делать? — спросила я. — Терпеть? Улыбаться? Благодарить за то, что меня при гостях выставляют хуже другой?
— Никто не говорил, что ты хуже.
— А как это ещё понимать? «Та умела готовить», «та была весёлая», «та всё успевала». Это, по-твоему, комплименты мне?
Он снова замолчал. Я видела, как он пытается подобрать слова, но не находит. А может, не очень-то и хочет находить.
— Понимаешь, — продолжила я, — это моя квартира. Бабушка оставила её мне. Здесь всё сделано моими руками и за мои деньги. Я выбирала мебель, я платила за ремонт, я живу в этих стенах. Но стоит прийти твоей матери — и я почему-то начинаю чувствовать себя здесь чужой. И это происходит потому, что ты ей позволяешь.
— Ты преувеличиваешь, — тихо сказал он.
— Возможно. Только я больше так не могу. Не могу каждый раз ждать, когда она снова скажет что-нибудь обидное. Не могу наблюдать, как ты молчишь рядом, и снова проглатывать это, будто ничего не произошло.