Это случилось спустя месяц.
Мария наконец сумела выкроить несколько свободных часов и занялась тем, о чем мечтала с момента переезда: начала приводить в порядок свою мастерскую в бывшей гостевой комнате на втором этаже.
Она поставила там удобный рабочий стол, купила стойку для образцов тканей, аккуратно развесила на стенах любимые наброски и эскизы. Алексей пообещал в ближайшие дни вывести туда еще пару розеток, чтобы ей не приходилось тянуть удлинители через всю комнату.
В субботу утром Мария поднялась наверх — и замерла на пороге.
Стол, который она так тщательно выбирала, оказался отодвинут к самой стене. Эскизы исчезли. А посреди комнаты, заняв почти все свободное пространство, стояла старая продавленная тахта, обтянутая зеленым велюром. На ней, подложив под голову валик, безмятежно посапывал Сергей Павлович.
Мария несколько секунд смотрела на эту картину, не в силах поверить, что все происходит на самом деле. Потом, чувствуя, как ноги становятся ватными, спустилась вниз.
На кухне Татьяна Михайловна спокойно пила чай. Рядом сидел Алексей.
— Алексей, — голос Марии прозвучал ровно, но в нем уже дрожало напряжение, — почему твой отец спит в моей мастерской?
— А, ты уже заметила? — он поднял глаза и даже улыбнулся, будто речь шла о какой-то мелочи. — Папе на первом этаже душновато. Окна же на юг выходят, солнце жарит. А там, наверху, северная сторона, прохладнее. Ему днем удобно отдыхать.
— Это моя мастерская, — медленно произнесла Мария, выделяя каждое слово. — Мое рабочее место. Я не соглашалась делать из нее спальню.
Татьяна Михайловна поставила чашку на блюдце так резко, что та громко звякнула.
— Господи, мастерская! — всплеснула она руками. — Велика важность. Сидит, рисует свои картиночки. А у человека здоровье уже не то, ему тишина нужна, покой. И ты теперь из-за каких-то тряпочек скандал устроишь? Совесть-то есть?
— Мам, не надо, пожалуйста, — негромко сказал Алексей, но в его тоне не было ни твердости, ни настоящего желания остановить ее.
— А что “не надо”? — тут же вскинулась Татьяна Михайловна. — Я разве неправду говорю? В семье люди должны уступать друг другу. А Мария у нас только о себе и думает. Мы с Сергеем всю жизнь для Алексея старались, а теперь, значит, стали лишними? Мы там, внизу, в уголке ютимся, а наверху целая комната пустует!
— Она не пустует! — Мария не выдержала и впервые повысила голос. — Я там работаю. Это мой заработок. Да, может быть, не такой большой, как у Алексея, но это мои деньги и мое дело.
— Заработок, — презрительно фыркнула свекровь. — В компьютере сидит, картинки собирает. Нашла работу. Баловство одно. Лучше бы борщ научилась варить нормально, как я, да за мужем следила, а не строила из себя художницу.
Алексей сидел, втянув голову в плечи, словно хотел сделаться незаметным. Мария посмотрела прямо на него.
— Алексей, скажи хоть что-нибудь. Это ведь наш дом. Или ты тоже думаешь, что я здесь никто и мое мнение можно не учитывать?
Он поднял взгляд. В глазах у него читалась усталость, но рядом с ней — глухое раздражение. На нее, на мать, на отца, на весь этот конфликт, который, по сути, возник из-за его же решений.
— Мария, ну правда, не надо делать трагедию на пустом месте, — произнес он измученно. — Ну полежит отец днем в прохладной комнате. Тебе что, жалко? Он же не навсегда туда переселился. Почему ты ведешь себя как чужая? Это мои родители.
Именно эти слова стали последним ударом.
«Как чужая».
Она и так уже чувствовала себя посторонней в собственном доме. В доме, где теперь распоряжались не ее желания, не их общие договоренности, а чужие привычки, чужие требования и чужие правила.
— Я поеду к маме, — тихо сказала Мария. — Поживу у нее несколько дней. А вы пока здесь решите, где чьи комнаты и кто кому что обязан.
Она развернулась и пошла собирать вещи.
Алексей не остановил ее. Не окликнул. Не поднялся следом.
За его спиной Татьяна Михайловна удовлетворенно поджала губы, встала к раковине и принялась мыть посуду, нарочно громко звеня чашками.
У матери Мария проплакала почти весь вечер.
Надежда Викторовна, седая, тоненькая женщина с умными и уставшими глазами, сидела рядом и мягко гладила дочь по волосам.
— Глупенькая моя, — шептала она. — Когда замуж выходишь, ты выходишь не только за мужчину. Ты входишь в его семью. Это надо понимать с самого начала.
— Я думала, мы будем жить отдельно, — всхлипывала Мария. — Мы ведь дом строили именно для этого. Чтобы у нас было свое пространство, своя жизнь…
— Дом, доченька, — это всего лишь стены, — тихо ответила мать. — А семья — это люди. И если твой Алексей не готов поставить жену на первое место, если для него “семья” — это он и его родители, а ты где-то сбоку, то никакие стены тебя не защитят. Он уже сделал выбор.
Три дня Мария не отвечала на звонки.
Алексей присылал сообщения. Сначала: «Мария, вернись, поговорим». Потом: «Мама переживает, у нее давление». И наконец: «Ты не права».
Ни одного “я скучаю”. Ни одного “я люблю тебя”. Ни одной попытки признать, что ей больно. Только упреки, давление и желание переложить ответственность на нее.
На четвертый день Мария все же вернулась.
Не потому, что простила. И не потому, что решила сделать вид, будто ничего не случилось. Просто дальше молчать и прятаться было бессмысленно — нужно было принимать решение.
Едва переступив порог, она поняла: за эти несколько дней в доме стало только хуже. В прихожей стоял тяжелый запах жареной рыбы, а в гостиной царил такой чужой беспорядок, будто ее отсюда вычеркнули окончательно.