— Ты вообще понимаешь, что делаешь, Оксана? — Галина Ивановна с таким раздражением бросила на стол пакет из супермаркета, что яблоки внутри глухо столкнулись и покатились. — Я к вам по-доброму, а ты мне с порога претензии: «Зачем вы шкаф передвинули?» Да потому что он торчал посреди прохода, как памятник неудобству!
Оксана не опустилась на стул. Она осталась стоять у мойки, упираясь ладонями в столешницу, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела, словно провод перед коротким замыканием. Кухня была пропитана запахом поджаренного лука, сырой верхней одежды и чужих духов — свекровь снова зашла без звонка, как будто это не их квартира, а продолжение её собственной.
— По-доброму? — голос Оксаны звучал тихо, но от этого ещё жёстче. — По-доброму — это предупредить. По-доброму — это хотя бы спросить. И уж точно не открывать дверь своим ключом в семь двадцать утра.
— Началось, — фыркнула Галина Ивановна, вздёрнув подбородок. — Ключ мне, между прочим, не случайные люди выдали. Я в этой квартире сорок лет прожила. Каждый угол здесь знаю. Шторы сама подшивала, когда ты ещё с косичками в школу бегала.
— А сейчас здесь живу я, — отчеканила Оксана. — И мне совсем не нравится просыпаться от звука, как кто-то разувается у меня в прихожей.
— Не кто-то, а мать твоего мужа.
— Для замка это не имеет значения.
Дмитро, до этого старательно изучавший чайник, будто тот был научным экспонатом, неловко прокашлялся:
— Может, без крайностей? Мам, Оксан, давайте спокойно…
— Спокойно что? — синхронно обернулись к нему обе.
Он тут же стушевался, словно из него выпустили воздух.
— Просто обсудить.
— Я уже год «просто обсуждаю», — горько усмехнулась Оксана. — Спокойно наблюдаю, как проверяют наш холодильник. Спокойно выслушиваю, что я «не так» готовлю котлеты, «не так» сушу бельё, «не так» расставляю посуду. А сегодня захожу в комнату — кресло у окна, комод развёрнут, книги сложены в два ряда. И мне предлагают быть спокойной?
— Я старалась, чтобы было удобнее, — с обидой возразила Галина Ивановна. — Там теснота стояла. Я подвинула — сразу просторнее стало.
— Мне и раньше дышалось нормально.
— Тебе всё равно, потому что ты здесь чужая. Ты сюда просто заселилась.
— Я не заселилась. Я эту квартиру купила.
Повисла тяжёлая пауза. Даже чайник перестал шуметь.
Галина Ивановна выпрямилась.
— Купила… — повторила она с нажимом. — Ты так любишь это слово. Будто бумага важнее родных.
— Когда родные игнорируют границы, документы очень даже кстати.
— Границы! — передразнила свекровь. — Новое модное словечко. У вас теперь всё — личное пространство, правила, таблички. А семья где?
— Семья — это не проходной двор, — спокойно ответила Оксана. — И не инспекция по проверке порядка.
— Значит, я теперь чужая?
— Когда вы входите без звонка — да, ведёте себя как посторонняя.
По выражению лица Дмитро было видно: он бы предпочёл оказаться где угодно — в гараже, на работе, хоть в подвале, — лишь бы не стоять между двумя женщинами, которые больше не скрывали раздражения под улыбками.
— Мам, может, правда, отдашь ключ? И всем станет легче, — тихо произнёс он.
Галина Ивановна резко повернулась к сыну:
— Что ты сказал?
— Я просто думаю…
— Конечно, отличная идея! — нервно рассмеялась Оксана. — Сначала вернуть ключ, а потом, глядишь, начать пользоваться звонком. Прогресс.
— Дмитро, ты серьёзно? — теперь свекровь смотрела только на него. — Мне теперь разрешение просить, чтобы войти в дом, где ты первые шаги делал?
— Мам, не надо так…
— Нет, надо! Я прекрасно вижу, как меня медленно отодвигают. Сегодня ключ заберут, завтра скажут не приезжать по выходным, послезавтра — что звонки мешают. А потом? «Спасибо, у нас своя жизнь»?
— У нас действительно своя жизнь, — произнесла Оксана.
— Вот именно. Своя. Без лишних.
— Я такого не говорила.
— И не нужно. У тебя всё на лице написано.
— На моём лице сейчас только усталость.
— А я, думаешь, не устала? — вспыхнула Галина Ивановна. — Я продала квартиру, где прошла вся моя жизнь, чтобы быть ближе к сыну. Чтобы по-семейному. А в итоге чувствую себя соседкой, пришедшей за солью.
— Вы продали её по собственному решению, — жёстко ответила Оксана. — Деньги получили полностью. Всё официально, через банк.
— Опять о деньгах!
— Потому что разговор давно не про мебель. А про то, что вы не хотите принять: квартира больше не ваша.
— Не моя?.. — тихо переспросила она.
— Мам…
— Всё понятно, Дмитро, — перебила его Галина Ивановна. — У вас теперь всё своё. Наверное, и воздух по пропускам.
— Не сгущайте краски, — устало сказала Оксана.
— Это не я сгущаю. Это ты устроила из квартиры таможню.
— А вы сделали из моей жизни ревизионную комиссию.
— Хватит! — неожиданно громко сказал Дмитро. — Обе остановитесь.
— Я что? — резко повернулась к нему Оксана. — В чём я не права? Я прошу элементарного: чтобы без меня здесь ничего не меняли. Это слишком?
— Никто не хотел тебя задеть.
— Просто меня методично выживают из собственного дома под видом заботы.
— Перестань.
— Это ты перестань делать вид, что всё нормально.
Галина Ивановна схватила пакет, потом с силой поставила обратно.
— Ты ловко всё перевернула, Оксана. Но жизнь длинная. Сегодня ты распоряжаешься, а завтра всё может измениться.
— Это угроза?
— Это предупреждение.
— Тогда и я предупреждаю: завтра меняем замки.
Дмитро дёрнулся:
— Оксан…
— Никаких «Оксан». Либо мы живём как взрослые люди, либо этот спектакль заканчивается. И ключей у посторонних больше не будет.
— Посторонних? — Галина Ивановна побледнела от возмущения. — Сынок, я всё поняла. Хорошую ты себе жену выбрал. Умную, хозяйственную. Только душа у неё как домофон — открывается не всем.
— А у вас душа как участковый, — не выдержала Оксана. — Приходите без вызова и сразу с замечаниями.
Свекровь вспыхнула, развернулась и направилась в коридор. Дмитро поспешил за ней, уговаривая говорить тише на лестнице. Спустя минуту хлопнула входная дверь.
Оксана осталась одна. На плите выкипевший чайник, на столе — пакет с яблоками, в груди — ощущение, будто она не спорила, а мешки таскала на пятый этаж без лифта.
Вечером Дмитро вернулся с букетом роз в целлофане — из тех, что продают у метро: помятые, усталые, как и он сам.
— И что это должно означать? — спросила Оксана, не принимая цветы.
— Только не начинай, — вздохнул он. — Я весь день будто между двух стен.
— А я между двух дверей. Одна — входная, которую твоя мама открывает сама. Другая — спальня, куда ты уходишь, когда нужно принимать решения.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет. Преувеличение — это когда мне в стиральной машине перекладывают вещи и объясняют, что полотенца я складываю «не той стороной».
— Она просто привыкла…
— Эту фразу я могу вышить на подушке. «Она просто привыкла». К чему? К тому, что всё её? Что ты принадлежишь ей? Что я должна ужиматься и молчать?
Он сел за стол, покрутил в руках пачку сигарет, хотя давно бросил. Значит, нервы на пределе.
— Оксан, ей тяжело.
— Мне тоже нелегко.
— Но она старше.
— И это даёт бессрочный пропуск в мою квартиру?
— В нашу.
— Не подменяй понятия. Брак — наш. Коммуналка — общая. Продукты — общие. Квартира — моя.
— Ты всегда это подчёркиваешь.
— Потому что твоя мама ежедневно подчёркивает обратное.
Он замолчал.
— Ты могла бы быть мягче.
— А ты мог бы быть мужем, а не переводчиком с маминого на русский.