Андрей сжал губы в тонкую линию. За пятнадцать лет семейной жизни я уже безошибочно читала этот жест: в его голове он только что совершил благородный поступок для всех сразу, а мы с Мариной почему-то не давали ему достойно завершить этот подвиг.
После ужина я вышла на крыльцо, чтобы вытряхнуть скатерть. У ступенек темнели мокрые берёзовые листья, прилипшие к доскам после дождя. Марина догнала меня почти сразу, с телефоном в руке.
— Мама написала: «Наталья согласилась, не волнуйся». Когда это ты успела согласиться?
— Примерно тогда же, когда я об этом впервые услышала. Час назад. С наволочкой в руках.
Марина снова перечитала сообщение. Потом пролистала переписку выше и развернула экран ко мне. Там было вчерашнее Андреево: «Мы решили, пусть Марина поживёт в спальне, Наталье несложно».
— Он сказал, что вы всё обсудили, — произнесла она уже тише.
— Похоже, обсуждение проходило с моим одеялом. Оно как раз было у него в руках.
Марина коротко усмехнулась, но телефон не спрятала.
— Кровать мне подходит, Наталья. Делать вид, будто я из приличия отказываюсь, не буду. Но я терпеть не могу, когда меня устраивают за чужой счёт, а потом ещё сообщают, что счёт вроде как уже закрыт.
И только тогда я впервые за весь вечер услышала в её голосе не обычную придирчивость. Там была злость. И на меня тоже — потому что из-за меня ей теперь было неудобно спокойно пользоваться нашей спальней.
В дом мы вернулись не вместе. Андрей уже разложил матрас возле двери. На кухне зазвонил его телефон, и он ушёл туда разговаривать. Я складывала в сумку вещи на утро, когда Марина остановилась у приоткрытой двери.
— Мам, всё нормально, — негромко говорил он. — Марина довольна. Я сразу понял, что она начнёт выбирать, где лучше, поэтому отдал большую комнату без разговоров. А Наталья у нас спокойная, потерпит. Ты же знаешь: Марине один раз откажи — она потом до зимы будет вспоминать.
Марина замерла на месте. Мне стало неловко от того, что мы обе стоим и слушаем чужой разговор. И ещё противнее — от того, что уйти я всё равно не смогла.
— Да не накручивай её против Натальи, — добавил Андрей. — Я сам разберусь. Пришлось сказать, что она согласилась, иначе вы бы обе весь вечер мне телефон обрывали.
Марина молча прошла мимо меня в спальню. Дверь закрылась почти без звука. Я решила, что сейчас она соберёт вещи и уедет. Но вместо этого из комнаты донёсся скрип шкафа.
Андрей вышел из кухни с видом человека, который успешно потушил пожар в доме, где никто, кроме него, ещё даже дыма не заметил. Следом появилась Марина. В одной руке она держала его спортивную сумку, в другой — аккуратную стопку рубашек.
На нашей улице в Броварах почти все окна уже погасли. Под фонарём у крыльца кружились листья, а у нас в доме, кажется, никто и не собирался ложиться.
— Это твоё, — сказала Марина и сложила вещи на матрас.
— Ты что творишь?
— Освобождаю комнату. Спать здесь будешь ты. Наталья возвращается в свою спальню.
— Марина, прекрати. Я маме ерунду сказал.
— Нет, Андрей. Ты сказал маме, что фактически купил мне комнату. И что иначе меня не заткнуть. Отличная у тебя получилась сестра: сунул ей подушку — и она молчит.
— Я хотел, чтобы тебе было удобно. У тебя в квартире вода на полу, завтра врач, я весь день кручу это всё как могу!
— Ты не крутил. Ты бегал между нами, потому что испугался сказать «нет» хоть кому-нибудь, — ответила Марина. — Только Наталье ты его сказал без труда. Решил, что с ней безопаснее.
Андрей провёл ладонью по переносице. После смерти отца он привык подхватывать все мамины тревоги: таблетки, сломанный холодильник, соседей, которые ходят слишком громко. Марина, в свою очередь, вмешивалась, спорила с мастерами и требовала, чтобы Андрей перестал всеми командовать. Он любил нас обеих по-разному, но уставал от нас одинаково.