Но от этого не становилось понятнее, почему расплачиваться за его усталость снова должна была именно я.
— Мама ещё утром начала допытываться, куда везти Марину, — наконец произнёс он. — Я в это время на складе машину разгружал. Подумал, сейчас посыплются звонки один за другим, и ляпнул первое, что могло всех на минуту успокоить. А потом хотел обсудить с тобой.
— Уже после того, как приготовишь матрас? — уточнила я.
Андрей перевёл взгляд на сложенное одеяло и промолчал.
— Можно было прямо сказать: «Марин, чем смогу — помогу», — вмешалась она. — Я бы побурчала и устроилась на кухне. Ты же меня знаешь. А ты ещё, пожалуй, решил, будто это я Наталью к сапогам выселила.
Я подошла ближе. Внутри всё сжималось, но от её этого «побурчала» меня вдруг почти разобрал смех сквозь злость. Марина, конечно, побурчала бы. Причём, скорее всего, до обеда следующей пятницы. Но фраза про то, что жене можно постелить у входа, возле обуви, потому что сестре спальня нужнее, мне, кажется, должна была запомниться надолго.
— Где мне спать, я решу сама, — сказала я.
Андрей обернулся ко мне с таким выражением лица, будто я сейчас обязана была вытащить его из этой перепалки.
— В спальне, — добавила я. — Сегодня я буду спать в спальне. А с вами обоими я продолжу разговор потом, когда смогу произносить слова спокойно, а не с дрожью.
Марина тут же подхватила свою сумку.
— Мне и на кухне сойдёт. Только фикус туда не тащите: у вас из форточки ночью тянет, а он упрямый, весь в меня.
Она расположилась на коротком диванчике, поджала под себя ноги и сделала вид, что так и планировала с самого начала. Андрей остался в прихожей рядом со своим мешком. На секунду мне даже стало его жалко: сестра шумная, мама после такого разговора наверняка не отстанет, утром рано на работу. Но потом мой взгляд снова зацепился за матрас, который он так заботливо приготовил для нас, и жалость испарилась.
Я вошла в спальню и закрыла за собой дверь. Кровать выглядела непривычно большой, почти чужой. Я села на край и слушала, как за стеной постепенно затихают шаги. Минут через десять Андрей тихо постучал.
— Наташ, можно?
— Заходи.
Но он так и не переступил порог. Остался в дверях, спросил, не принести ли мне воды, а потом пробормотал, что не думал, будто я настолько расстроюсь. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но остановилась: слишком много раз всё начиналось именно с этой фразы. Когда он без предупреждения приглашал гостей на воскресенье. Когда вечером ставил меня перед фактом, что утром надо отвезти его маму в поликлинику. Я каждый раз перестраивала свой день за нас двоих, а потом слышала благодарность за то, что «вошла в положение».
— Ты ответил за меня, — сказала я наконец. — И место, где мне лечь, тоже определил без меня. Дело не в матрасе. Мне страшно от того, как просто у тебя вышло сделать из меня человека, которого можно даже не спрашивать.
В памяти всплыла прошлая зима. Я тогда отменила поездку к подруге, потому что Андрей уже пообещал матери, что мы приедем разбирать старую кладовку. Он таскал тяжёлые коробки, я перебирала пожелтевшие бумаги, готовила обед, а вечером мы даже смеялись над банкой старых пуговиц, которую его мама берегла ещё со времён его школьной формы. Тогда та суббота не показалась мне украденной. Просто теперь я вдруг увидела, сколько таких суббот накопилось. И ни разу он не спросил меня раньше, чем согласился сам.
Андрей хотел возразить, я это видела по лицу. Но подходящих слов не нашёл. Постоял ещё немного и отошёл. Свет из коридора долго лежал тонкой полоской под дверью.
Среди ночи я проснулась от приглушённого шороха. Андрей отодвигал ботинки подальше от матраса. Кухню заняла Марина, но в спальне по-прежнему оставалась его половина кровати. Дверь я не закрывала на замок. Он это понимал.
— Андрей, — позвала я.