— Бывшая жена, значит, у нас теперь полы моет? Подработка такая?
Она расхохоталась так громко, что звук разлетелся по всему коридору. Голова запрокинута, кофе плещется из стаканчика на пальцы. Две девушки рядом с ней не поддержали смех даже из вежливости. Ершова, самая молодая в продажах, стала белой как мел и почти сразу потянула Валерию за рукав.
Галина Максимовна, стоявшая возле меня, будто оцепенела. Одиннадцать лет она драила эти коридоры, и только что её честную работу произнесли так, словно это было ругательство.
Я думала, что меня кольнёт обида. Но ничего не кольнуло. Внутри вдруг стало ровно и пусто, как в цехе в тот миг, когда останавливают линию.
В восемь сорок Валерия вполне могла прийти. Я ведь предлагала ей двадцать минут без посторонних. Только свидетелей она привела сама.
— Доброе утро, Валерия Николаевна, — спокойно произнесла я.
Ведро я всё же донесла до кулера, поставила у стены и направилась к приёмной. За спиной уже зашептались:
— Валерия Николаевна, это же Наталья Сергеевна! Генеральный директор!
— Какая ещё Наталья? Это Ирина. Технолог из Бородянки.
Спустя минуту в коридор вышла Кира.
— Валерия Николаевна, генеральный директор ждёт вас на планёрке.
Синий халат я сняла и повесила возле двери. В переговорной за длинным столом уже сидели двенадцать человек: руководители служб, продажи, представитель холдинга. Валерия появилась последней, всё с тем же стаканчиком кофе, и застыла на пороге. Её взгляд метался между мной во главе стола и халатом на вешалке.
— Проходите, — сказала я. — Ваше место третье слева.
Контролёр из холдинга зачитывал акт без эмоций, быстро, строка за строкой. Проверка касалась всех менеджеров за последние три года. Нарушений нашли три. Два — незначительные. Третье касалось ФЛП Гладышева: скидка девятнадцать процентов вместо положенных семи. В служебной записке для обоснования был указан оборот свыше шестисот тысяч гривен в месяц, а по факту выходило сто шестьдесят тысяч. Почти в четыре раза меньше. Переплата по скидке — девятнадцать тысяч двести гривен ежемесячно, за весь период — шестьсот девяносто одна тысяча двести гривен. Подпись менеджера — Гладышева.
Я положила ладонь на столешницу.
— Теперь я обязана зафиксировать одно обстоятельство. Андрей Павлович Гладышев — мой бывший муж. И нынешний муж Валерии Николаевны. В тот день, когда я увидела реестр, я сразу направила письмо в холдинг и отстранилась от проверки. Расчёты делала не я. В составе комиссии меня нет.
— Это месть! — голос Валерии сорвался на визг. — Вы же все слышали, что было в коридоре! Она мне мстит!
— В коридоре слышали действительно все, — ответила я. — Но за коридор взысканий не будет. Трудовой кодекс не запрещает смеяться над рабочим халатом. А вот служебную записку про шестьсот тысяч гривен писала не я. Объяснение предоставите комиссии в течение двух рабочих дней. С первого октября скидки выше семи процентов по всем трём договорам отменяются.
— Андрей этого просто так не оставит.
— Андрею Павловичу сегодня направят официальное письмо. В обычном порядке. Как любому клиенту.
Её ногти лежали на столе неподвижно и больше не постукивали. Ершова тихо отодвинула свой стул, и место рядом с Валерией осталось пустым. Бумажный стакан с кофе так и простоял нетронутым, пока напиток окончательно не остыл.
Когда переговорная опустела, я ещё немного посидела одна. За окном глухо работала печь, в воздухе держался запах холодного кофе, а стол под ладонью оставался тёплым. Мне не хотелось ни плакать, ни смеяться. Хотелось только вернуться к работе.
В дверь осторожно заглянула Галина Максимовна.
— Наталья Сергеевна, вы халат оставьте, я его постираю. Он весь в смазке.
— Спасибо, Галина Максимовна. Этот сама отстираю. А вам завтра привезут новую тележку.
Вечером позвонил Андрей.
— Ирин, ты что устроила? — начал он сразу, даже не поздоровавшись. — Верни скидку. Можно же по-семейному договориться.
— По-семейному у нас закончилось в двадцать втором году. По прайсу — семь процентов, как для всех. И это решение принимаю не я.
Он несколько секунд тяжело дышал в трубку, а потом сбросил вызов.
Комиссия в итоге ограничилась выговором. Приказ подписал мой заместитель. Увольнять Валерию никто не собирался. Заявление она написала сама — на девятый день. Формально она могла остаться, но, наверное, труднее любого взыскания сидеть в отделе, где с тобой перестали пить кофе.
На той же неделе я подписала ещё один приказ. Шести уборщицам вернули премию — по тысяче шестьсот гривен каждой. И закупили новые тележки. Нормальные, с целыми колёсами.
Даниил приехал в воскресенье. Один. Он долго вертел в руках ключи от машины, будто не знал, куда их деть.
— Мам, прости меня, — сказал он наконец. — Я ведь всё время твердил тебе: не обращай внимания.
— Полки-то ты повесил? — спросила я.
Он сначала растерялся, а потом рассмеялся.
Я по-прежнему начинаю рабочий день в половине восьмого. У печи, в синем халате. Только теперь уже не объезжаю проходную стороной. И на семейные праздники хожу спокойно — как на завод, где всё учтено и каждая цифра стоит на своём месте.
В середине октября день рождения был у невестки. Варвара потянулась за пирогом и случайно перевернула компот. Липкая лужа быстро поползла по столу прямо к телефону Валерии.
Валерия посмотрела на тряпку. Потом — на меня. Поднялась и молча вытерла сама, всей ладонью.
— Баба Ира, а фея на следующий год придёт? — спросила Варвара.
— Придёт, — ответила я.
А у вас на работе знают по имени-отчеству тех, кто моет полы?
