— Это мой дом, — продолжила я, не повышая голоса. — В этих стенах жил твой отец. Здесь прошло твоё детство. И съезжать отсюда я буду только тогда, когда сама приму такое решение. Продавать квартиру никто не станет.
Ни сейчас, ни через месяц, ни через год. Если вам понадобились деньги, чтобы расшириться, — ищите другой выход. Больше зарабатывайте, меньше тратьте, оформляйте кредит, если уж совсем прижало. Но распоряжаться моим жильём так, словно меня уже списали со счетов, я тебе не позволю.
— Мам, ты опять только о себе, — Денис распрямил плечи, и вся его показная мягкость исчезла, будто её и не было. Лицо стало жёстким, упрямым — именно таким я помнила его в подростковые годы, когда он хлопал дверями и считал себя самым несчастным человеком на свете. — Ты одна занимаешь три комнаты, а у твоей внучки даже нормального угла нет, чтобы уроки делать. Ты думаешь, я ради удовольствия всё это затеял? Думаешь, мне приятно к тебе с такими разговорами приходить?
— Вадим, прошу прощения, что зря отняла ваше время. На этом ваш визит закончен. Денис, ключи, будь добр, оставь на тумбочке. И в следующий раз предупреждай, если соберёшься навестить мать. Если, конечно, соберёшься.
Вадим суетливо захлопнул папку, пробормотал что-то невнятное про «неловкую ситуацию» и почти боком выбрался из квартиры на лестничную площадку. Денис ещё несколько секунд стоял на месте и смотрел на меня так, будто хотел прожечь взглядом дыру. Потом рывком достал из кармана связку, снял с кольца мой ключ и швырнул его в сторону обувной полки. Не попал. Ключ ударился о пол с коротким металлическим звоном.
Сын ушёл, даже не обернувшись.
Дверь хлопнула так, что в прихожей дрогнуло зеркало. Я опустилась на пуфик и, наверное, минут пять сидела неподвижно, глядя на дверной косяк. На нём до сих пор оставались старые карандашные отметки. Когда-то я записывала там, как рос мой мальчик. Самая верхняя чёрточка была подписана: «Денис, 5 класс, 148 см». Чуть ниже — «Юлия, 3 года, 98 см».
И всё это — вся наша жизнь, память, запахи, шаги, смех, слёзы — в одно мгновение едва не превратилось в сухую формулировку: «объект недвижимости».
Мне шестьдесят семь лет. Да, возраст уже не девичий, спорить глупо. И я прекрасно понимаю: когда мне будет семьдесят пять или восемьдесят, эта квартира, возможно, действительно покажется слишком большой и тяжёлой для меня одной. Но это будет потом. Не сейчас.
Сейчас я сама протираю окна, сама раз в неделю достаю пылесос, сама после стирки вешаю шторы, пусть для этого и приходится взбираться на табурет. Спина тянет, колени ноют — что ж, годы берут своё. Но больная поясница ещё не повод отдавать свою жизнь в чужие руки и переезжать туда, куда тебя решили определить без твоего согласия.
Впрочем, дело было даже не в моём возрасте. И не в комнатах. И не в цене этой квартиры.
Дело было в том, как именно Денис всё устроил.
Он ни разу не сел рядом и не спросил: «Мам, тебе здесь не тяжело? Ты справляешься? Может, тебе нужна помощь?» Он не приходил по вечерам, не обсуждал со мной варианты, не пытался понять, чего хочу я.
Нет. Он просто явился с посторонним человеком, с оценкой, с готовыми бумагами. Поставил меня перед фактом. Словно я уже не живая женщина, не его мать, а какая-то удобная статья расходов, из которой пора извлечь пользу.
Я вдруг во всех подробностях представила тот самый пансионат, о котором он говорил таким ласковым, почти заботливым голосом. Чужие коридоры с запахом лекарств. Комната на двоих. Соседка, которая, может быть, уже не помнит ни своего имени, ни своих детей. Санитарки, которые будут переворачивать меня в постели не потому, что любят, а потому что так положено по смене.
Нет уж.
Раз Денис решил, что я больше не хозяйка собственной судьбы, значит, мне придётся ему напомнить обратное.
На следующий день я позвонила Юлии. По телефону ничего объяснять не стала — не тот разговор, чтобы вести его на бегу между уроками и автобусной остановкой. Просто сказала, чтобы после школы зашла ко мне: бабушка, мол, испечёт орешков, посидим, чайку попьём.
Юлия пришла около четырёх. Щёки у неё горели после улицы, волосы выбились из-под шапки, рюкзак висел на одном плече. Такая взрослая с виду — и всё равно совсем девочка.
Мы устроились на кухне. Я поставила перед ней кружку какао, придвинула тарелку с печеньем. Она говорила без умолку: про контрольную по физике, про новую учительницу, про подругу, с которой они поссорились из-за какой-то глупости.
Я слушала и всё думала: как же легко ребёнка втянуть в чужую взрослую игру, прикрывшись словами о заботе. Как просто сказать: «Мы же ради тебя», — и сделать то, что нужно совсем не ей.
Когда Юлия наконец сделала паузу, я спросила прямо:
— Юлия, ты знаешь, зачем вчера твой отец ко мне приходил?
Она замерла. В пальцах у неё остался надкушенный орешек. Брови сошлись к переносице.
— К тебе? — переспросила она. — Он говорил, что по работе куда-то ездил. А что случилось?
— Случилось, — сказала я. — Он привёл риелтора, чтобы тот посмотрел мою квартиру. Хотел оценить её и предложил мне переехать в пансионат.
Юлия побледнела так резко, будто из кухни вдруг вынесли весь свет. Она аккуратно положила печенье на блюдце, вытерла пальцы о джинсы и уставилась на меня широко раскрытыми глазами. В этом взгляде было такое неподдельное потрясение, что сомнений не осталось: она ничего не знала. Ни о договоре, ни о планах, ни о том, какими словами её отец пытался всё это обставить.
Она просто жила своей шестнадцатилетней жизнью, пока взрослые решали квартирный вопрос, прикрываясь её именем.
— Ба, ты сейчас серьёзно? — тихо сказала она. — В пансионат? Но зачем? Ты же нормально себя чувствуешь, всё сама делаешь. С чего он вообще это взял? И мне он ни слова не сказал… Он правда в последнее время сам не свой: только и говорит, что денег не хватает, что они не вытягивают. Я хотела летом на курсы записаться, а он сказал, что сейчас на это нет бюджета.