Серый ворох шлёпнулся между овальным блюдом с румяной печёной картошкой и высокой вазой, где ещё минуту назад так мирно стояли цветы.
По безупречно белой, выутюженной до хруста скатерти разползлись старые домашние вещи: полинявшие, растянутые, давно утратившие первоначальный вид трикотажные майки и кофточки.
— Полюбуйтесь, до чего дошло! Вот в каком позорище расхаживает моя невестка! — торжественно объявила Татьяна Владимировна и с откровенным отвращением поддела ногтем вытянувшуюся лямку.
Кристина издала короткий сдавленный звук, будто поперхнулась воздухом, а Дмитрий вдруг с необычайным интересом уставился в потолок, словно именно там обнаружилась важнейшая деталь вечера.
В комнате сразу стало душно. Не жарко, а именно тесно от молчания. Воздух сгустился настолько, что его, казалось, можно было разрезать тем самым ножом, которым несколько минут назад делили мясо.
Алина молча смотрела на свои домашние вещи. На те самые «тайные» мягкие тряпочки, в которые она переодевалась поздними вечерами, когда за окнами стихал город и можно было наконец перестать держать спину прямой.
Она почти физически ощущала их привычную нежность: тонкую, многократно стиранную ткань, давно потерявшую красоту, но ставшую для неё знаком тишины, уюта и полного покоя.
— Мам, ты переходишь границы, — наконец произнёс Максим, поднимая голову.
Но голос у него прозвучал не твёрдо, а глухо. Лицо его залилось густой краской, и было ясно: ему мучительно стыдно, но он всё ещё не знает, как остановить происходящее.
Татьяна Владимировна даже не повернулась к сыну. Всё её внимание было приковано к Алине. Она смотрела на неё с узким торжествующим прищуром человека, который только что предъявил решающее доказательство вины.
— Я должна была открыть тебе глаза, Максимушка, — заявила она, вытаскивая из кучи вещицу с почти стёртым олимпийским мишкой. — Мужчина имеет право знать, с кем живёт под одной крышей. Нельзя же так опускаться! Сегодня это растянутая майка, а завтра — полное неуважение к дому, семье и самой себе.
Алина встала.
Движение получилось настолько спокойным и быстрым одновременно, что пламя свечей на столе даже не дрогнуло. Она подошла к Татьяне Владимировне почти вплотную и уловила исходящий от неё холод — не запах духов, не свежесть дорогого костюма, а именно ледяную, надменную уверенность в собственной правоте.
— Татьяна Владимировна, вы совершенно правы, — сказала Алина ровно, без единой дрожащей нотки. — Зрелище и правда впечатляющее.
Свекровь на мгновение растерялась. Она явно ждала слёз, оправданий, смущённого лепета — чего угодно, только не этого спокойствия. Но уже через секунду её лицо снова приняло выражение оскорблённой добродетели.
— Эти вещи давно отслужили своё, — продолжила Алина тем же ледяным тоном. — И, признаться, я как раз думала, как бы применить их с наибольшей пользой.
Она протянула руку, подняла тот самый растянутый трикотаж с мишкой и аккуратно расправила его за края.