— Трагедию она, видите ли, устроила, — донеслось из кухни, где Ирина Павловна уже хозяйничала так, будто прожила здесь полжизни: шкафчики хлопали, мои кастрюли звенели, по столешнице что-то с грохотом передвигалось. — Младенцу в первые месяцы, кроме материнской груди, вообще ничего не требуется. Поставите люльку в свою маленькую комнатушку, уж как-нибудь ужметесь, не рассыплетесь. А мне, между прочим, пространство необходимо. У меня давление скачет, суставы ломит на погоду, мне нужен воздух, нормальный диван и большой телевизор. И вообще, Алина, что ты разоралась в чужой квартире? У твоих родителей, кажется, дача за городом имеется, и немаленькая. Зимняя, с печкой хорошей. Вот туда и поезжайте со своими узлами, если вам здесь тесно! А мой сын тут официально зарегистрирован. Он муж, глава семьи, и имеет полное право привезти к себе родную мать!
— Что ты сейчас сказала? — я даже на секунду перестала чувствовать боль в швах, настолько меня обожгла эта наглость. — Дача моих родителей? Поезжайте туда? Андрей, ты правда будешь стоять и молчать, пока твоя мать несет такое? Она заявилась в чужую квартиру, без моего разрешения срезала замки, заняла детскую и теперь выгоняет меня, собственницу, из моего же дома вместе с ребенком, которому пять дней от роду?
Андрей резко изменился в лице. Щеки пошли неровными красными пятнами, губы сжались в тонкую линию. Взгляд стал тяжелым и упрямым — именно таким, каким он становился всякий раз, когда его мать начинала дергать за ниточки, а он послушно превращался в ее ручную куклу.
— Алина, закрой рот и прекрати этот дешевый спектакль, — холодно бросил он. — Мама все правильно говорит. Я здесь прописан. Я твой законный муж. Пока мы в браке, мы одна семья, и жилье у нас общее. Да, квартиру тебе подарили твои родители, но кто ее приводил в порядок? Я! Я клеил здесь обои, прибивал плинтусы, разбирался с сантехникой, таскал мебель. Так что у меня есть право решать, кто будет жить в этой квартире. Мама поступила благородно, по-человечески. Она спасла семью Никиты, отдала им свое жилье. Теперь мы обязаны поддержать ее на старости лет. А если ты продолжишь скандалить и качать права, я заберу Матвея, уеду вместе с мамой, а ты оставайся одна со своими претензиями. Ты сейчас беззащитная, в декрете, своих денег у тебя нет, полностью зависишь от меня. Поэтому веди себя тише, будь скромнее и научись уважать мою мать.
Они стояли напротив меня в коридоре — вдвоем, плечом к плечу. Андрей отводил глаза, но изо всех сил изображал сурового хозяина положения. Ирина Павловна, наоборот, смотрела прямо и победно, с такой самодовольной усмешкой, будто уже получила ключи от крепости и расставила в ней свои флаги.
Их расчет был прост и, надо признать, продуман до мелочей. Я только вернулась из роддома: обессиленная, с болью во всем теле, с крошечным младенцем на руках. Денежно действительно зависела от Андрея, родители находились далеко и сорваться ко мне в ту же минуту не могли, тем более отец недавно перенес операцию. Они оба решили, что я проглочу эту унизительную выходку, разрыдаюсь, спрячусь в нашей маленькой спальне и постепенно превращусь в молчаливую прислугу — буду кормить ребенка, терпеть оскорбления и варить им ужины.
Я перевела взгляд на Матвея. Он лежал на диване, чуть шевельнул ручкой во сне и тихонько сморщил личико. И в этот момент внутри меня будто рухнула плотина. Слабость, растерянность, боль и страх исчезли так резко, словно их выжгло огнем. Осталась только холодная, звенящая ярость — спокойная, почти ледяная.
Они решили, что если я в декрете, то стала беспомощной? Что у меня нет ни характера, ни мозгов, ни права защищать себя и сына? Отлично. Значит, они сами выбрали этот путь.
— Хорошо, — произнесла я тихо, заставляя голос звучать ровно. Даже губы растянула в нечто похожее на покорную улыбку. — Пусть будет так, как вы хотите. Я очень устала после дороги, швы тянут. Пойду в спальню, мне нужно покормить сына.
Ирина Павловна довольно фыркнула и бросила на Андрея торжествующий взгляд:
— Вот и умница. Давно бы так, а не кудахтала на весь дом. Иди, девонька, корми. А я пока Андрюше нормальный мужской ужин разогрею. А то, видно, ты его тут одними полуфабрикатами пичкала, совсем мужика довела.
Следующие три дня я играла роль идеальной невестки — сломленной, испуганной, послушной до тошноты. Я не возражала, когда Ирина Павловна приказала перенести детскую кроватку в нашу крошечную спальню, где после этого между мебелью приходилось протискиваться боком. Я молча слушала ее бесконечные замечания: что я «не так прикладываю ребенка», «пыль вытираю спустя рукава», «в ванной слишком долго лью дорогую воду» и вообще «ничего не умею, только глаза выпучивать».
Андрей за это время окончательно расправил плечи. Он ходил по квартире с видом победителя, громко распоряжался, демонстративно заглядывал в холодильник, делал замечания по мелочам и, кажется, искренне верил, что окончательно поставил меня на место. Ему казалось, будто он растоптал мою волю и теперь я буду жить по его правилам.
Но ни он, ни его мать не знали одного.
В первый же вечер, когда я закрылась в ванной якобы для того, чтобы замочить детские пеленки, я достала телефон и набрала Ольгу, свою двоюродную сестру. Ольга была не просто родственницей, которой можно пожаловаться и поплакать в трубку. Она руководила крупным юридическим агентством по недвижимости и на подобных жилищных конфликтах, как говорится, собаку съела.
— Алина, они там совсем берега потеряли? — выдохнула Ольга, когда я шепотом пересказала ей все, что произошло. — Твой Андрей что, бессмертным себя почувствовал? Квартира на кого оформлена? Она ведь до брака тебе досталась?
— Родители сделали официальный договор дарения на мое имя, — так же тихо, но уже твердо ответила я, сжимая свободную руку в кулак. — Квартира находится в моей единоличной собственности. Андрей там только временно зарегистрирован по моему письменному согласию, без какого-либо права на долю.