Оксана Павловна получила ключи от квартиры моей бабушки в четверг, примерно в половине третьего дня. Этот момент врезался в память намертво: я стояла в судебном коридоре, смотрела на настенные часы и думала, что сейчас только половина второго, а я уже лишилась последнего, что связывало меня с бабушкой. Потом поняла — стрелки отставали. Было ровно два тридцать.
Бабушка ушла из жизни в феврале — так же тихо, как и жила. Мне позвонила соседка снизу прямо на работу:
— Анна Аркадьевна, по-моему, с вашей бабушкой что-то случилось… Я стучу, а в ответ ни звука. И молоко под дверью прокисло.
Она действительно заказывала молоко у фермера с рынка — каждую неделю, по вторникам. Литровая стеклянная банка с жёлтой крышкой.
Когда я приехала, банка всё ещё стояла у порога. Молоко уже разделилось на два слоя: мутный осадок внизу и почти прозрачная жидкость сверху. Не знаю почему, но сперва я подняла эту банку, и лишь потом стала открывать дверь. Куда я её потом поставила — так и не смогла вспомнить.
В квартире пахло старым деревом, пропитанным олифой, — запах исходил от древнего комода. И ещё чем‑то сладким, цветочным. На подоконнике стояли герани — четыре горшка. В каждом бабушка воткнула палочку от мороженого с подписью: «Красная», «Розовая», «Та, что Лариса подарила», «Без названия». Именно безымянная цвела гуще остальных.
Сначала я полила цветы. Лишь затем вызвала скорую. Именно в такой последовательности.
О завещании я тогда даже не задумывалась. Бумаги, наследство — всё это казалось чужим и далёким. Я думала только о её халате, который висел в ванной на крючке и пах кремом для рук — густым, жирным, в алюминиевом тюбике. Она покупала его в аптеке на Садовой лет двадцать подряд.
А потом объявилась тётка.
Оксана Павловна — младшая сестра бабушки. Они не общались лет пятнадцать, если не больше. Я знала о ней лишь по одной фотографии в серванте: две женщины в одинаковых платьях стоят у фонтана и щурятся от солнца. На обороте бабушкиной рукой было выведено: «Оксана и я. Львов. 1974». И всё.
На похоронах она появилась в чёрном пальто с меховым воротником и держалась в стороне, будто скорбела отдельно от всех. Возможно, так и было. Мне тогда было не до наблюдений — я почти ничего вокруг не замечала.
Через три недели позвонил нотариус и сухо сообщил: завещания не существует.
По закону жильё подлежало разделу. У бабушки была одна дочь — моя мама, умершая восемь лет назад. И была сестра — Оксана Павловна. По праву представления я наследовала мамину долю. Однако тётка заявила, что именно она ухаживала за бабушкой в последние годы, оплачивала лекарства и лечение, а значит, квартира фактически должна перейти к ней полностью.
Это не соответствовало действительности. Бабушка всё платила сама: из пенсии, из накоплений, из той самой сберкнижки, о которой тогда ещё только предстояло заговорить…