Голос у неё дрогнул, стал рыхлым, словно подсохший хлебный мякиш, забытый на столе.
— Анна Аркадьевна, мне нужно с вами увидеться. Я могу приехать?
Я ответила коротко: да, приезжайте.
Через пару часов она уже сидела у меня на кухне. Примостилась на табуретке у стола и долго не произносила ни слова. Я поставила перед ней чашку с чаем. Она обхватила её ладонями, будто пыталась согреться, хотя фарфор был обжигающе горячим — по-хорошему чашку следовало бы отставить. Но она не отставила.
Наконец Оксана Павловна раскрыла сумку и вынула плотный коричневый конверт с печатью городского архива.
— Это пришло в ответ на мой запрос, — произнесла она. — Я подавала документы на восстановление бумаг Надежды Ивановны, чтобы оформить право собственности. И в архиве нашли вот это.
Конверт лёг на стол. Я не прикоснулась к нему — ждала продолжения.
Она сама вскрыла его, аккуратно, почти бережно, и достала несколько копий. Бумага была желтоватой, машинописные строки плясали, словно у старой машинки заедала буква «о».
— Письма, — тихо сказала она. — От Надежды Ивановны. От вашей бабушки. Адресованные мне. Три письма. Они хранились вместе с её заявлением в жилищную комиссию в восемьдесят третьем.
Я ничего не ответила.
— Тогда она просила расширение квартиры. Ей отказали. Но к заявлению приложила эти письма — как подтверждение, что площадь нужна для семьи. И там… — Оксана Павловна запнулась, отпила чай, поставила чашку, потом снова подняла её. — Там она пишет обо мне.
Читать я начала уже после её ухода. Сидела всё на той же кухне, под жёлтым светом лампы, и мне чудилось, что бабушка напротив — молчит и наблюдает, как я веду пальцем по строкам.
Первое письмо датировалось шестьдесят восьмым годом. Бабушка писала Оксане в Кисловодск, где та тогда служила на почте. Описывала холод в квартире, едва тёплые батареи, жаловалась, что соседка Вера Фёдоровна по пятницам жарит рыбу, и весь коридор пропитывается этим запахом. Обычная бытовая болтовня. Но в самом конце строчка, от которой защемило: «Оксана, я скучаю так, что иногда ставлю на стол вторую чашку. Смешно, конечно. Но когда она стоит рядом, будто и ты здесь».
Второе письмо — семьдесят первого года. Бабушка сообщала, что родилась моя мама, что роды дались тяжело и врач предупредил: больше нельзя. И снова в финале: «Я назвала её Юлией, как ты когда-то мечтала. Помнишь, в детстве ты говорила: если будет дочка — назову Юлией? У тебя не вышло. Пусть тогда будет моя».
Третье письмо оказалось самым коротким — семьдесят девятый год, всего несколько строк: «Оксана, я не понимаю, что между нами случилось. Ты молчишь, и я больше писать не стану. Но эта квартира — она для нас двоих. Я добивалась её для нас обеих. Ты ведь помнишь. Ты обязана помнить».
Я перечитала последнюю фразу снова и снова. «Для нас двоих».
Наутро Оксана Павловна снова набрала мой номер.