…из той самой сберкнижки в клеёнчатой обложке, перетянутой резинкой. Однако у Оксаны Павловны неожиданно обнаружились какие‑то платёжные документы, квитанции, расписки о переводах. Откуда они взялись — я так и не поняла. Возможно, действительно существовали. А может, бабушка когда‑то одалживала у сестры деньги и предпочла мне об этом не рассказывать. Мне всегда казалось, что между родными сёстрами остаются свои тайны, в которые детей не посвящают.
Разбирательство тянулось четыре месяца. Четыре долгих месяца я приезжала к зданию суда на Московской, поднималась по потёртым ступеням и устраивалась в коридоре на жёсткой деревянной лавке. Поверхность её была отполирована бесконечным ожиданием — до гладкости, почти до блеска. Я проводила ладонью по этому лоску и думала о том, сколько людей сидело здесь до меня, ломая голову над тем, почему несколько квадратных метров вдруг становятся важнее памяти, благодарности и родства.
Решение вынесли не в мою пользу.
Судья монотонно прочла текст постановления. До меня донеслись лишь обрывки: «в полном объёме»… «в удовлетворении отказать»… Дальше слова распались на бессмысленный шум. Я вышла на улицу, купила в киоске бутылку воды и так и не открыла её. Несла до самого дома, сжимая в руке, словно тонкую церковную свечу.
Ключи передала через неделю. Их было два, на старом брелоке — пластиковой рыбке с почти стёртой чешуёй. Бабушка привезла её из Анапы, когда мне исполнилось девять. Мы тогда ездили вдвоём. Я обгорела так сильно, что кожа на плечах сходила пластами, а бабушка смазывала спину кефиром и приговаривала: «Ничего, до свадьбы всё заживёт. А до свадьбы тебе ещё расти и расти».
Оксана Павловна взяла связку, мельком взглянула на рыбку и промолчала. Опустила в сумку и медленно застегнула молнию. Этот сухой звук показался мне слишком окончательным — будто закрылась не сумка, а целая глава жизни.
Я не плакала. Убеждала себя, что рыдать не из‑за чего. Квартира — это всего лишь стены, трубы и строчка в реестре с кадастровым номером. Я повторяла это как заклинание, пока тряслась в маршрутке по дороге домой.
А ночью мне приснилась бабушкина кухня. Тёплый жёлтый свет лампы под абажуром с бахромой. Запах поджаренной картошки. Клеёнка в мелкий цветочек, а на ней — тёмное круглое пятно от горячей сковороды: бабушка всегда ставила её в одно и то же место.
Я проснулась задолго до рассвета и лежала в темноте, слушая, как постепенно светлеет за окном.
Оксана Павловна вступила в права и, как я потом узнала, первым делом пригласила оценщика. Затем — сантехника. Потом ещё кого‑то. Обо всём докладывала соседка — та самая, что звонила мне из‑за молока. В трубке она шептала, словно передавала секретные сводки: «Ань, тут ходят, меряют, что‑то простукивают. Твоя бабушкина герань пока на месте, но, боюсь, ненадолго».
Герань действительно ещё стояла.
Я выяснила это позже, и почему‑то эта новость оказалась для меня неожиданно важной, хотя тогда я не могла объяснить себе — почему.
Спустя месяц после суда раздался звонок от Оксаны Павловны. Её голос звучал иначе — не тот сухой, выверенный тон, что в зале заседаний, а какой‑то размягчённый, будто у человека, который внезапно утратил прежнюю уверенность и не знает, с чего начать разговор.