Я отчётливо помню тот день — будто он случился вчера.
Было воскресенье. Августовская жара стояла тяжёлая, воздух давил, а к вечеру синоптики обещали грозу.
Мой сын Виктор появился с утра, что само по себе было неожиданно. Обычно по воскресеньям он заглядывал ближе к обеду: мы вместе садились за стол, а затем он уезжал. Но тогда часы показывали лишь девять. И пришёл он не один — с Ириной, своей супругой, и с Матвеем, моим внуком. Мальчику тогда исполнилось тринадцать.
Я обрадовалась. Подумала: как замечательно, все вместе, сейчас накормлю, посидим по‑семейному.
Стала расставлять посуду. Виктор молча сидел на кухне. Ирина задержалась в прихожей, уткнувшись в телефон. Матвей прошёл в мою комнату, опустился на край кровати и притих.
Я взглянула на него внимательнее. Что‑то настораживало — лицо напряжено, глаза опущены.
— Матвей, что случилось?
Он не откликнулся. Продолжал разглядывать пол.
— Мам, — позвал Виктор.
Я повернулась: он стоял в дверном проёме.
— Нам надо поговорить.
Я отложила ложку.
— Хорошо.
Он говорил долго. Объяснял, что мне требуется постоянный уход — после перелома ноги я и правда ходила с трудом. Что они с Ириной оба заняты на работе, и следить за мной некому. Что нашли подходящее место — не государственное, хорошее, с медсёстрами, полноценным питанием и всем необходимым. Это временно, уверял он. До тех пор, пока я не восстановлюсь или пока они не найдут другое решение.
Временно.
Я слушала его и украдкой смотрела на Матвея. Он всё так же сидел, уставившись в пол, сжав кулаки на коленях.
Он понимал. Понимал, зачем они пришли.
И ничего не мог изменить. Тринадцать лет — что в этом возрасте можно сделать?
— Хорошо, — произнесла я.
Виктор даже растерялся — вероятно, ожидал возражений. Но спорить я не стала. К чему? Всё уже было решено. Это чувствовалось с самого их появления — по напряжённой тишине, по тому, как Ирина избегала моего взгляда, по стиснутым кулакам Матвея.
Решение приняли без меня. Я лишь мешала.
— Хорошо, — повторила я. — Дайте немного времени собрать вещи.
Матвей поднял голову. Он посмотрел на меня — и в его взгляде было нечто такое, что и сейчас сжимает мне сердце.
Он не расплакался. Просто смотрел.
Я постаралась улыбнуться ему — не уверена, что получилось.
Собрала сумку. И мы ушли.
***
Меня зовут Люба. Сейчас мне семьдесят четыре. Когда меня определили в дом престарелых, мне было шестьдесят девять.
Всю жизнь я привыкла рассчитывать только на себя. Муж, Макар, ушёл из жизни рано — мне было сорок два, Виктору восемнадцать. Опускать руки было некогда. Я трудилась на заводе, позже — в магазине, растила сына. Виктор вырос, женился на Ирине, вскоре родился Матвей.
Я помогала чем могла. Сидела с Матвеем, пока они работали — с самого его рождения и до школы. Каждый день мы были вместе. Я выводила его гулять, читала вслух, учила делать первые шаги и произносить первые слова. Он тянулся ко мне искренне — я это чувствовала. Бежал навстречу, обнимал крепко‑крепко и долго не отпускал.
Когда он пошёл в школу, моя помощь стала требоваться реже. А потом подвела нога — перелом срастался тяжело. Я передвигалась всё медленнее. Наверное, со стороны казалась обузой.
Так я оказалась там.
В доме престарелых нельзя сказать, что было плохо — это было бы неправдой. Скорее… ровно. Чисто, тепло, кормили трижды в день. Медсёстры обходились вежливо. Моей соседкой была Нина — восьмидесятилетняя бывшая учительница математики, умная, интересная собеседница.
И всё же.
Там не было Матвея.
Не было и моей любимой кружки — белой, с синими цветами. Матвей подарил её мне на день рождения, когда ему исполнилось семь. Он сам выбирал её в магазине, долго раздумывал. В суматохе я забыла взять её с собой.
Не было окна с видом на мой сад. Перед домом у меня росли розы — три куста с красными бутонами. Спустя год я узнала, что Виктор продал дом. Что стало с розами, не знаю.
Первые полгода Виктор приезжал раз в месяц. Сидел со мной минут тридцать и уезжал. Каждый раз повторял одно и то же:
— Мама, как ты? Всё хорошо. Скоро что-нибудь придумаем.