Мол, сама понимаешь, перед праздником столько забот, что в голове всё перемешалось. Пообещала, что обязательно завезёт мне подарок позже.
Разумеется, ничего она не завезла. Ни на следующий день, ни спустя неделю, ни через месяц. Я тоже не стала напоминать.
Дмитрий в тот год вручил мне фартук. Хлопковый, с мелкими цветочками. Наверное, даже симпатичный. Он дал его мне ещё утром, пока гости не пришли, и довольно произнёс:
— Вот видишь, я не забыл. С праздником, хозяйка.
Фартук. На Восьмое марта. Я держала его в руках и вдруг отчётливо поняла: для него между женой и кухонной принадлежностью почти нет разницы.
Тем вечером, когда все наконец разошлись, а я начала убирать со стола, мне вдруг захотелось всё посчитать. Я взяла телефон, открыла заметки и стала записывать. Со дня свадьбы у нас уже было четыре крупных застолья. На каждое уходило от четырёх до шести часов у плиты. Продукты обходились примерно в 1600–2800 грн за раз. Дмитрий обычно давал около половины суммы. Остальное я тихо добавляла из своей зарплаты.
За полгода вышло 2880 грн из моих 18 000 грн.
В тот вечер я не стала домывать посуду. Просто оставила горы тарелок на столе, бокалы — в мойке, салаты — в мисках. Развернулась, ушла в спальню и легла.
Минут через тридцать Дмитрий заглянул ко мне.
— Ты что, обиделась?
— Нет, — сказала я. — Просто устала. Тебе ведь несложно помыть?
Он задержался на пороге. Постоял, ничего не сказал и вышел.
Утром я вошла на кухню — всё было ровно так, как я оставила. Ни одна тарелка не исчезла со стола. Ни один бокал не был сполоснут. Я молча включила воду и стала мыть. Дмитрий в это время сидел за столом, жевал бутерброд с колбасой и листал новости в телефоне. Даже головы не поднял. Я закончила, вытерла руки полотенцем и ушла в комнату.
Но неприятный привкус внутри остался. И заметку в телефоне я удалять не стала.
Через два года эти цифры уже сидели у меня в памяти без всяких записей.
Двадцать шесть застолий. Около ста тридцати часов готовки. 12 400 грн из моей зарплаты — именно столько ушло на продукты сверх того, что Дмитрий «потом отдаст» и, конечно, забывал. Он вроде бы давал деньги «на стол», но каждый раз меньше, чем требовалось. Недостающее я закрывала сама. Без скандалов. Без просьб. Просто доставала свою карточку и платила.
Я пыталась с ним говорить. Трижды.
Первый разговор случился после Нового года. Тогда к нам пришло двадцать человек, а я поднялась к плите в четыре утра. Когда я сказала, что так больше не могу, Дмитрий пожал плечами:
— Тебя же все благодарят. Что тебе ещё надо?
Второй раз я не выдержала после Девятого мая. Виктор Сергеевич привёл с собой шестерых бывших однокашников, а я узнала об этом всего за три часа до их появления. Пришлось бежать в магазин, потом жарить котлеты двумя партиями, потому что сковорода у нас была одна. Дмитрий тогда только развёл руками:
— Ну папа же не виноват. Захотелось человеку позвать друзей. Мы же семья.
В третий раз я предложила нанимать помощницу хотя бы на большие праздники. Не каждый раз, не на постоянной основе — просто на самые тяжёлые дни. Дмитрий рассмеялся так, будто я попросила личного повара.
— Какую ещё помощницу? Это не ресторан. Это наш дом.
И я поняла, что в их представлении я и была этим домом. Я была кухней. Я была чистой скатертью, выглаженной без единой складки. Я была двенадцатью парами тарелок, расставленных по местам.
А потом подошёл день рождения Марины. Ей исполнялось сорок четыре. Дата не юбилейная, не круглая, но она заявила, что хочет отметить «по-нормальному, с гостями, как у людей». Дмитрий, само собой, сразу решил:
— Отпразднуем у нас.
Я осторожно спросила:
— Может, Марина закажет столик в кафе? Всё-таки это её день рождения, а не наш.
Дмитрий посмотрел на меня так, словно я предложила выгнать кота на улицу посреди зимы.
— Ольга, ну какое кафе? Свои же люди. Ты готовишь лучше любого заведения.
Ты лучше. Ты умеешь. У тебя получается. Ты справишься. Ты же не станешь отказывать.
Я и не отказала.
Готовила два дня подряд. В четверг взяла отгул — неоплачиваемый, за свой счёт. Минус 600 грн из зарплаты. В пятницу встала к плите с семи утра. Холодец я залила ещё в среду, потому что ему нужно стоять трое суток, иначе он получается мутный. Рулет из телятины томился в духовке шесть часов на слабом жаре. Вишнёвый пирог я пекла по маминому рецепту — тому самому, из моего детства: песочное тесто, вишня без косточек и сверху аккуратная решётка.
К шести вечера стол был полностью накрыт. Я даже пересчитала блюда. Семнадцать. На тринадцать человек. Получалось больше одного блюда на каждого гостя.
Спина тянула так, будто в неё вставили железный прут. Правая рука, от запястья до локтя, ныла от бесконечной нарезки, раскатывания и перемешивания. Но стол вышел роскошный. Ровный, нарядный, почти как на фотографии в журнале.
Гости расселись. Начались тосты.
Марина поднялась с бокалом. Глаза у неё блестели, лицо сияло.
— Спасибо маме и папе за то, что вы у меня есть. Спасибо брату — ты всегда рядом. Спасибо девочкам за поддержку.
Она медленно посмотрела на всех за столом. Сделала паузу. Я стояла у кухонного косяка, как обычно. На мне был фартук. Руки я держала за спиной, потому что прятала порезанный палец — задела ножом, когда шинковала лук.
Марина скользнула взглядом мимо меня и остановилась на торте, который я накануне допекала почти до полуночи.
— И отдельное спасибо за этот чудесный стол! — торжественно сказала она, поднимая бокал выше. — Я так старалась с рецептами!
Гости зааплодировали. Одна из её подруг наклонилась вперёд и спросила:
— Марин, это ты сама холодец варила?
Марина засмеялась:
— Ну не совсем одна, конечно, все помогали.
«Все» — это была я. Одна. Два дня подряд.
Ни один человек не повернулся в мою сторону. Я так и стояла в дверях кухни, в фартуке с пятнами свекольного сока. От рук пахло луком и укропом.
Я медленно убрала волосы назад и сказала негромко, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:
— Рецепты, может, и Марины. А руки — мои. Два дня, между прочим. С семи утра.