За столом повисла пауза. Марина растерянно хлопнула глазами, бокал так и остался возле её губ, будто она забыла, что собиралась пить.
— Ольг, я же не это хотела сказать…
— Я прекрасно поняла, что именно ты хотела сказать, — спокойно ответила я и ушла обратно на кухню.
Там я остановилась у мойки. Просто стояла несколько секунд, глядя в раковину. Потом открыла воду. Из крана пошла ледяная струя. Я подставила под неё ладони, и порез на пальце сразу неприятно заныл. Но легче мне стало вовсе не от холодной воды. Легче стало от того, что я наконец-то сказала правду вслух.
Когда гости разошлись, Дмитрий зашёл на кухню. Я как раз вытирала столешницу.
— Ты зачем это устроила? При всех? Мою сестру поставила в неловкое положение.
— А она меня не поставила? При всех? Два дня моей работы превратились в её «я старалась с рецептами»?
— Да она не хотела тебя задеть.
— Я тоже никого задевать не собиралась. Я просто больше не смогла молчать.
Он ничего не ответил и вышел. А я ещё долго водила тряпкой по столу, пока поверхность не заблестела. Ломило кисти, ныли плечи, но внутри было удивительно спокойно. Словно я впервые за четыре года открыла окно в душной комнате.
Поздно вечером Дмитрий лёг рядом молча. Не притянул к себе, не сказал «спокойной ночи». Я тоже не стала ничего говорить. Но уже понимала: на этом всё не закончится. И даже до середины ещё далеко. Потому что через два месяца намечался юбилей Виктора Сергеевича. Дмитрий заранее предупредил: «Папе семьдесят. Соберём человек двадцать. У нас, конечно. Ты ведь справишься?»
Я справилась.
Трое суток. Семьдесят два часа, если считать вместе с короткими перерывами на сон и работу. Двадцать семь блюд. Четыре салата. Три горячих. Холодец. Расстегаи с рыбой. Два торта: медовик и «Наполеон», потому что Виктор Сергеевич обожал оба, а Дмитрий сказал: «Ну сделай два, папа же один раз в жизни семьдесят отмечает».
На продукты ушло семнадцать тысяч двести гривен. Дмитрий дал двенадцать тысяч. Оставшиеся пять тысяч двести я добавила сама — из своей зарплаты. Из восемнадцати тысяч. Почти треть моего месячного дохода ушла на чужой праздник.
Спорить я не стала. Просто уже знала: этот юбилей будет последним. Не для Виктора Сергеевича. Для меня.
В субботу я поднялась в шесть утра. Собрала волосы в тугой хвост, как всегда перед долгой готовкой. Достала фартук — тот самый, хлопковый, в мелкий цветочек, который Дмитрий подарил мне на прошлое Восьмое марта вместо духов. Фартук. На Восьмое марта. Тогда я смотрела на него и думала: он правда не понимает, что делает.
Гости начали подтягиваться к четырём. Я в этот момент ещё перемешивала оливье. Виктор Сергеевич уселся во главе стола. Рядом устроилась Ирина Павловна. Марина заняла место напротив. Потом расселись остальные: друзья свёкра, бывшие сослуживцы с завода, соседи. Восемнадцать человек. Наших стульев хватало только на четырнадцать, поэтому ещё четыре Дмитрий заранее привёз от Марины.
Стулья она одолжила. А себя — нет. Марина явилась в бордовом платье, с аккуратной укладкой и свежим маникюром. Как приглашённая. Она всегда приходила именно так — гостьей.
Тосты посыпались один за другим. За Виктора Сергеевича — «настоящий мужик, хозяин, опора семьи». За Ирину Павловну — «мудрая жена, терпеливая женщина, золото». За Марину — «доченька-красавица, папина гордость».
Обо мне не сказал никто. Я носила блюда, уносила грязные тарелки, подливала напитки, меняла приборы. Один из гостей, бывший коллега свёкра, протянул мне тарелку из-под расстегая и буднично попросил:
— Девушка, а можно ещё водочки?
Девушка. Он решил, что я нанятая помощница. Шесть лет я была женой сына именинника — и за этим столом меня даже не узнали.
Дмитрий сидел среди гостей. Ел, смеялся, разливал спиртное, громко шутил. Он чувствовал себя великолепно: центр внимания, заботливый сын, душа компании. Меня он будто не замечал. Видел только накрытый стол — щедрый, красивый, безупречный. А кто всё это нарезал, жарил, выпекал, мыл и расставлял, его словно не касалось.
А потом он поднялся.
В руке бокал, на лице довольная улыбка. Разговоры сразу стихли: Дмитрий умел выдержать паузу.
— За нашу семью! — торжественно начал он. — Папа, с юбилеем! Семьдесят лет — это серьёзная дата. И отдельно хочу поблагодарить мою жену. Она у нас бесплатный повар, официантка и уборщица в одном лице!
Он рассмеялся первым. Гости дружно подхватили. Кто-то даже захлопал.
— Ни один праздник без неё не обходится! — продолжил Дмитрий, всё ещё улыбаясь. — Олечка, ты наше сокровище!
Виктор Сергеевич довольно кивнул:
— Повезло тебе, сын. Хорошая жена — это когда и стол ломится, и дома порядок.
Марина тоже вставила:
— Оля, ты правда молодец. Я бы так точно не смогла.
Я стояла в кухонном проёме с горячей индейкой в руках. На мне был тот самый фартук. Волосы прилипли ко лбу: от духовки на кухне стояла жара, будто там было не меньше тридцати градусов.
Бесплатный повар. Официантка. Уборщица.
Он произнёс это вслух. При восемнадцати людях. На юбилее собственного отца. И все засмеялись.
Шесть лет я ждала, что Дмитрий однажды увидит меня. Не стол, не чистую квартиру, не тарелки с закусками, а именно меня. Что скажет «спасибо» не походя и не в виде шутки, а по-настоящему. Что хотя бы раз встанет рядом, возьмёт блюдо и сам вынесет его гостям. Что Марина предложит помощь не словами «ой, я бы так не смогла», а нормальным человеческим: «Давай я помогу».
Шесть лет. Семьдесят два застолья. Триста шестьдесят часов у плиты. Примерно тридцать шесть тысяч гривен из моей зарплаты — как вечная доплата за продукты, деньги за которые потом почему-то «забывали» вернуть.
Я донесла индейку до стола и поставила её в центр. Потом медленно сняла фартук, аккуратно сложила его и положила на ближайший стул.
И подняла бокал.
Дмитрий посмотрел на меня с неподдельным удивлением. Я никогда прежде не произносила тостов за этим столом.