Ни одного — за все эти годы. Я разливала напитки, меняла тарелки, носила горячее, потом собирала грязную посуду. А говорить за этим столом мне как будто не полагалось.
Разговоры оборвались сразу. На меня смотрели восемнадцать человек.
— Дмитрий прав, — произнесла я ровно. Даже сама не ожидала, что голос окажется таким спокойным. Я была уверена, что начну сбиваться. — Я и правда бесплатный повар. За шесть лет я накрыла для вашей семьи семьдесят два праздничных стола. Это триста шестьдесят часов работы. Если считать хотя бы по обычным расценкам повара, выходит примерно семьдесят две тысячи гривен. И всё это — бесплатно.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как кто-то неловко передвинул бокал. Виктор Сергеевич медленно положил вилку на тарелку.
— Второй момент, — продолжила я. — Из этих семидесяти двух застолий двадцать три я частично оплачивала сама. Из своей зарплаты. Потому что Дмитрий приносил деньги «на стол», но полной суммы не давал почти никогда. Вот сегодня, например, пять тысяч двести гривен ушли из моих восемнадцати тысяч. На ваш юбилей, Виктор Сергеевич.
Ирина Павловна прикрыла рот ладонью. Марина выпрямилась так, будто у неё вместо спины была металлическая рейка.
— И третье, — я чуть приподняла бокал. — С этого дня я ухожу на пенсию. Теперь готовьте сами.
Я сделала глоток. Поставила бокал на стол. И вышла.
За моей спиной сначала не было ни звука. Потом резко скрипнул отодвигаемый стул. Дмитрий.
— Ольга! — он настиг меня уже в коридоре и сжал за локоть. Лицо у него было багровым, и вовсе не от выпитого. — Ты вообще понимаешь, что устроила? При отце! Перед всеми людьми!
— Ты тоже говорил при всех, — ответила я. — Бесплатный повар. Официантка. Уборщица. Это были твои слова, Дима. Я просто с ними согласилась.
— Да я пошутил!
— Семьдесят два застолья — не шутка. Семьдесят две тысячи гривен — тоже не шутка. Шутка в том, что все эти годы смешно было только вам.
Его пальцы разжались. Он остался стоять посреди коридора и молча смотрел мне вслед.
Я повернулась, прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Потом опустилась на край кровати.
Руки дрожали. Не от ужаса — скорее от внезапной пустоты внутри. Шесть лет я носила это в себе. Запоминала. Считала. Записывала. Терпела. И наконец сказала вслух. Всего три фразы. При восемнадцати свидетелях. В день семидесятилетия его отца.
Сквозь стену доносился приглушённый шум. Кто-то первым нарушил молчание. Потом я различила высокий голос Марины: «Пап, тебе нормально?» Следом — Ирина Павловна: «Дайте ему воды». Потом послышались шаги в прихожей. Гости начали расходиться. Сначала одна пара, потом другая, потом ещё несколько человек. Со мной никто не прощался.
Я распустила волосы — впервые за весь день. От них пахло жареным луком, маслом и духовкой. Я провела ладонью по прядям, будто могла стереть этот запах вместе со всем остальным.
А потом в квартире стало тихо. Непривычно тихо. Так тихо не было ни разу за все семьдесят два семейных застолья.
Минуло пять недель.
На Пасху Марина предложила собраться у неё. Впервые за шесть лет — не в нашей квартире. Еду она заказала через кейтеринг. Двадцать шесть тысяч гривен. Дмитрий сообщил мне об этом вскользь, когда в прихожей завязывал шнурки.
— Двадцать шесть тысяч? — уточнила я.
— Ну да, — пожал он плечами. — Дорого, конечно. Но Марина же готовить не умеет.
Я шесть лет делала ровно то же самое. Только умела. И денег за это не брала. Двадцать шесть тысяч — почти полторы мои зарплаты. Вот сколько, оказывается, стоил труд, который я дарила им на каждый праздник.
Я ничего не сказала. Дмитрий уехал один. Я осталась дома.
Теперь он ездит к родителям каждое воскресенье без меня. Возвращается под вечер, молча снимает обувь и проходит в комнату. Ужинаем мы отдельно. Он покупает готовую еду в кулинарии через дорогу. Я варю или разогреваю что-то только для себя — одну порцию, одну тарелку. Ем на кухне. Он — в комнате, за журнальным столиком.
Виктор Сергеевич за эти пять недель ни разу мне не позвонил. Звонит только Дмитрию. Ирина Павловна передала через сына: «Скажи своей, что отец обижен. В его возрасте такое пережить, да ещё при людях. Стыдно должно быть».
Марина написала мне всего одно сообщение: «Ольга, это можно было решить иначе. Не при всех же. И не на папином юбилее. Ты испортила праздник пожилому человеку. Я думала, ты умнее».
Я прочитала и оставила без ответа. Потому что «иначе» я уже пробовала. Трижды. Наедине. Спокойно. Без свидетелей и скандалов. И каждый раз слышала одно и то же: «Ты же прекрасно готовишь».
В доме теперь тишина. Странная, тяжёлая, почти чужая. Марина больше не звонит с просьбами: «А в этот раз сделай ещё утку». Дмитрий не приносит списки продуктов. По ночам я не стою у плиты, пока вся квартира спит, и не раскатываю тесто в полусонном состоянии.
Мы не ругаемся. Не хлопаем дверями. Не повышаем голос. Мы просто почти перестали разговаривать. Иногда Дмитрий проходит мимо кухни, где я сижу с чашкой чая, задерживает на мне взгляд — и идёт дальше. Я вижу: он хочет что-то произнести. Но так и не произносит.
Иногда я сама думаю: может быть, надо было поступить по-другому. Может, стоило снова поговорить с ним один на один. В четвёртый раз. В пятый. В десятый. В двадцатый. Может, однажды он бы всё-таки услышал. А может, снова сказал бы: «Зачем тратить деньги? Ты ведь отлично готовишь». И через месяц я опять стояла бы у духовки в шесть утра — с собранными в хвост волосами, в фартуке, с тяжёлым противнем в руках. Ещё шесть лет. Или все двенадцать.
Возможно, другой выход действительно существовал. Просто я его не увидела.
Свёкру исполнилось семьдесят. Юбилей, гости, длинный стол. Двадцать семь блюд — последние двадцать семь, которые я приготовила для этой семьи.
Я могла промолчать, как молчала все предыдущие годы. Но тогда не изменилось бы вообще ничего.
Был ли другой выход?