на самом краешке широкой кровати, застеленной гладким шелком. Вся она будто подобралась, съежилась, словно пыталась стать меньше, и в который уже раз — кажется, в сотый или тысячный — произнесла один и тот же, давно раздражавший его вопрос:
— Когда ты наконец уйдешь от нее? Андрей, я больше не хочу прятаться. Сколько можно быть твоей тайной? Когда у нас начнется нормальная жизнь?
Тогда он только усмехнулся — мягко, лениво, почти покровительственно. Подошел к ней неторопливо, как хозяин положения, обхватил ладонями ее тонкие плечи и привычным бархатным голосом выдал фразу, которой уже не раз усыплял ее обиды:
— Родная, ну к чему всё торопить? Зачем тебе забивать себе голову лишним? У тебя ведь и так есть всё, что нужно. Мои карты, магазины, салоны, любые капризы. Я рядом с тобой. Не устраивай мне проблем на пустом месте.
Ему казалось, что этого достаточно. Он был уверен: снова погладил, снова пообещал туманное «потом», снова купил ее молчание красивой жизнью и возможностью тратить его деньги. Андрей даже не сомневался, что Кристина, как обычно, проглотит обиду и останется ждать.
Но в тот вечер она смотрела на него уже совсем иначе. Не влюбленно, не жалобно, не с надеждой. Ее глаза были сухими, внимательными, холодными. В них не осталось той доверчивости, которую он так любил считать слабостью. И именно тогда Кристина окончательно увидела перед собой не сильного мужчину, а труса.
Она поняла главное: этот обеспеченный, самоуверенный, привыкший распоряжаться людьми человек никогда сам не сделает выбор. Он не уйдет от жены добровольно. Ему слишком тепло, слишком выгодно, слишком безопасно существовать сразу в двух жизнях — в одной быть солидным супругом, в другой покупать себе ощущение молодости.
И тогда девушка, которую Андрей считал послушной, наивной и легко управляемой, решила сыграть против него. Ножницы она взяла не в приступе слепой ревности и не из истерики. Нет. Это был злой, продуманный, холодный расчет. Она оставила эти грубые, вызывающие следы специально — так, чтобы Марина непременно их обнаружила. Чтобы гордая, брезгливая жена не стала терпеть унижение. Чтобы разразился скандал, после которого Андрей оказался бы за дверью — с вещами, растерянный, выброшенный из привычного дома и вынужденный идти к ней, к Кристине.
— Она ведь нарочно всё провернула! — выкрикнул он, дергающейся рукой указывая на изрезанный кардиган. — Понимаешь? Она поняла, что я от тебя не уйду! Поняла, что ей ничего не достанется, и решила нас столкнуть лбами! Ей нужно было, чтобы ты взорвалась, чтобы выгнала меня сама! Марина, она меня подставила!
Марина молча смотрела на мужчину, который почти ползал перед ней на полу. На человека, с которым она прожила двадцать пять лет. И от этого зрелища ей становилось не больно — противно. До физического отвращения.
Она видела его насквозь. Каждую дрожащую интонацию, каждую жалкую попытку вывернуться, каждый фальшивый всплеск отчаяния. Андрей плакал вовсе не из-за того, что уничтожил их брак. Не потому, что растоптал доверие женщины, которая долгие годы была рядом. Его охватила паника по другой причине: какая-то жадная молодая хищница, которую он считал игрушкой, обвела вокруг пальца его — «акулу бизнеса», великого стратега, хозяина положения. Одним движением ножниц она лишила его опоры.
И теперь он боялся остаться без денег.
Марина медленно поднялась из кресла. Движение было спокойным, почти бесшумным, но Андрей сразу замолк, словно почувствовал: сейчас будет сказано главное.
— Поднимись, — произнесла она негромко. Но каждое слово прозвучало так отчетливо, будто было выбито на камне. — Не пачкай брюки об ковер. Тебе еще в них уезжать.
— Марина, прошу тебя, не принимай решение сгоряча! — взмолился Андрей и попытался ухватиться за край ее домашнего платья. — Двадцать пять лет, Марина! Нельзя же вот так одним махом перечеркнуть всё из-за одной ошибки!
Она отступила на шаг — без резкости, но с такой брезгливой грацией, что его пальцы повисли в воздухе.
— В одном ты прав, Андрей, — сказала Марина. Ее голос был ровным и ледяным, как поверхность замерзшей воды. — Кристина действительно тебя подставила. Сделала это грубо, расчетливо и довольно дешево.
Она посмотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни жалости, ни злости. Только окончательный приговор.
— Но дело вовсе не в ней. Дело в тебе. Ты оказался настолько глуп, что притащил эту грязь в мой дом. В мою спальню. И настолько слаб, что позволил какой-то девчонке разрушить то, что создавалось не твоими руками. А я не держу в своем доме грязь. И глупость не прощаю.
Марина отвернулась и неторопливо направилась к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Ее шаги звучали спокойно, почти буднично. Уже у лестницы она бросила через плечо:
— Завтра ровно в девять утра с тобой свяжутся юристы моего отца. Твои вещи через час соберет клининг.
На первой ступеньке она остановилась. Не повернулась. Лишь слегка наклонила голову в сторону изуродованного кашемира, лежавшего на столике.
— И это тоже забери. Мусор должен уйти вместе с тобой. Передашь своей девочке. Пусть зашьет. Теперь ей придется учиться очень серьезно экономить.