Раз уж вы сами заговорили о законе, продолжим именно в этой плоскости. В статье сто восемьдесят третьей ясно сказано: если человек, не имея полномочий, заключает сделку от имени другого лица, то последствия такой сделки ложатся на него самого. Исключение возможно только тогда, когда настоящий собственник прямо подтверждает свое согласие. Так вот, я ничего не подтверждала, не подтверждаю и подтверждать не собираюсь. Дмитрий не имел ни доверенности, ни моего письменного разрешения, ни какого-либо права распоряжаться этим домом. Значит, все ваши договоренности о задатке касаются только его лично, а не имущества, которое ему никогда не принадлежало.
Анатолий Павлович явно не ожидал такой отповеди. Он несколько секунд смотрел на пожилую женщину так, будто впервые понял, что перед ним не беспомощная больная, а человек, прекрасно понимающий, где проходит граница закона.
— И это еще не всё, — Наталья Сергеевна говорила негромко, но каждое ее слово звучало отчетливо и жестко. — Если вы решите выбивать из него четыреста тысяч гривен, размахивая этой бумажкой, я сама первой пойду в полицию и напишу заявление о попытке мошеннического завладения моей собственностью группой лиц по предварительному сговору. Вы не мальчик, Анатолий Павлович. Вы прекрасно видели, что имеете дело не с владельцем, а с посторонним человеком, у которого нет никаких правоустанавливающих документов. И воспользовались тем, что настоящая хозяйка лежала в больнице. Ни один нормальный суд не признает эти деньги полноценным задатком. В лучшем случае это аванс, который подлежит возврату в том размере, в каком был получен, как неосновательное обогащение.
Лицо Анатолия Павловича потемнело. Он так крепко стиснул зубы, что под кожей на скулах дернулись желваки. Некоторое время он молча сверлил Наталью Сергеевну тяжелым взглядом, а потом резко развернулся к Дмитрию и ткнул пальцем ему прямо в грудь.
— У тебя есть ровно сорок восемь часов, — процедил он. — Чтобы двести тысяч гривен вернулись ко мне до последней гривны. Через двое суток денег на счете не будет — я подаю заявление о мошенничестве. И не надейся, что твоя мамаша со своими юридическими лекциями вытащит тебя из этой ямы. А замок на калитке я завтра утром сам срежу, когда приеду за своими досками.
Он развернулся и вышел. Дверь ударилась о косяк так, что в серванте тонко задрожали стеклянные вставки. После его ухода в прихожей повисла почти мертвая тишина. Слышно было только, как Оксана, зажав рот ладонью, всхлипывает коротко и зло.
— Мам… что нам теперь делать? — Дмитрий медленно опустился на корточки и закрыл лицо руками. Голос у него сорвался. — Банк нам второй кредит за два дня не даст. Мы не успеем нигде взять такую сумму. Меня же посадят…
— Поедешь в автосалон и сдашь машину, которую вы купили на чужие деньги, — ровно сказала Наталья Сергеевна.
Она спокойно сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики и только потом снова посмотрела на сына.
— Конечно, потеряешь часть суммы. Но долг вернешь. Не хватит — продашь свой новый мотоцикл, который у тебя в гараже стоит без дела. Или устроишься на подработку: на склад, грузчиком, куда возьмут. Руки у тебя на месте, ноги тоже. Значит, заработаешь.
— Ты вообще мать или кто? — сорвалась Оксана. Тушь расплылась у нее по щекам темными дорожками. — Как мы без машины будем? У нас ребенок! Нам на работу ездить надо! Ты из-за своих шести соток нас фактически на улицу выгоняешь!
Наталья Сергеевна медленно повернулась к невестке. В ее взгляде не было ни истерики, ни злорадства — только усталость и твердая, давно выстраданная решимость.
— Это не “шесть соток”, Оксана. Это моя жизнь. Мой дом. Мой труд. Место, где я жила, работала, сажала деревья, встречала весну и переживала горе. А вы решили, что раз я слегла в больницу, то меня можно списать со счетов. Как будто меня уже нет. Перешагнуть, вынести мои вещи, продать мой дом и закрыть свои проблемы за мой счет.
Она сделала паузу и добавила тише, но от этого еще тяжелее:
— Запомните оба. Пока я жива, никто не будет распоряжаться ни моим имуществом, ни моей судьбой.
Затем Наталья Сергеевна подошла к столу, где громоздились ящики с рассадой, садовые мелочи, пакеты, банки и какие-то инструменты, привезенные с дачи без спроса. Она начала собирать все в одну кучу, уверенными движениями ставя коробки друг на друга.
— А теперь, Дмитрий, берешь это всё и несешь обратно в машину. Каждую банку с вареньем, каждую лопатку, каждый секатор, каждую тряпку. Отвезешь в Бучу и разложишь там по местам так, как было до вашего хозяйничанья. Ничего не потерять и ничего не оставить здесь. Через час чтобы вас в моей квартире уже не было. Мне нужно померить давление, выпить лекарство и наконец отдохнуть после дороги.
Дмитрий поднялся молча. Он уже не спорил и не оправдывался. Подхватил первую тяжелую коробку, прижал ее к груди и, не поднимая глаз на мать, пошел к выходу. Оксана дернулась следом. Она все еще плакала, но в этих слезах было больше злости, чем раскаяния. На лестничной площадке она резко дернула дверь, и та снова хлопнула, будто поставив точку в этом разговоре.
Наталья Сергеевна закрыла замок на два оборота и несколько секунд стояла в прихожей, прислушиваясь к затихающим шагам. Потом прошла на кухню, включила чайник и впервые за весь день глубоко вдохнула. В квартире стало просторно, тихо и спокойно. Воздух будто очистился от чужой жадности, суеты и наглого вторжения.
Она достала из кармана телефон, нашла нужный номер и, дождавшись ответа, мягко сказала:
— Здравствуй, Ирина. Это я. Уже дома, выписали. Завтра утром приеду первым автобусом в Бучу. Поможешь мне чеснок под зиму посадить? А то мои городские помощники там немного похозяйничали без разрешения.