Свёкор (68 лет) решил перебраться к нам «доживать», хотя чувствует себя прекрасно. Я сразу озвучила, какую сумму буду удерживать из его пенсии за услуги сиделки — и энтузиазм у него мгновенно испарился.
В нашем обществе каким-то образом укоренился поистине несгибаемый стереотип: стоит человеку отметить шестьдесят пять, как он будто бы автоматически получает право примерить образ страдальца, сложить руки и ожидать от родных круглосуточной заботы в формате «всё включено» — разумеется, без какой-либо оплаты.
Отцу моего мужа, Ярославу, месяц назад исполнилось шестьдесят восемь. И чтобы было понятно: речь не о беспомощном дедушке с палочкой, путающем даты и имена. Это крепкий, румяный мужчина с громовым голосом, который по выходным ездит на зимнюю рыбалку, с азартом ругает правительство перед телевизором, самостоятельно перекапывает три сотки на даче и с удовольствием позволяет себе пару рюмок домашней наливки под закуску. Его медицинская карточка выглядит куда скромнее, чем у моего тридцатипятилетнего мужа Александра, измученного сидячей работой и офисным остеохондрозом.
Жил Ярослав один в уютной двухкомнатной квартире, получал достойную пенсию как бывший военный инженер и, казалось бы, ни в чём не нуждался. Так продолжалось до прошлой пятницы.
Вечером, когда я наконец закрыла все задачи по своим проектам (радости и тяготы жизни самозанятой), с облегчением выдохнула и налила себе бокал вина, в дверь раздался долгий, настойчивый звонок.
Мы открыли. На пороге стоял Ярослав. Вид у него был такой, будто он только что пешком преодолел Сахару. Плечи безвольно опущены, глаза полуприкрыты, на лице — вселенская скорбь. А вокруг — словно укрепления — громоздились четыре огромные клетчатые сумки, доверху набитые вещами, связка удочек и его обожаемое кресло-качалка.
— Папа? Ты чего? Что случилось? Потоп? — растерянно спросил Александр, бросаясь к отцу.
Ярослав медленно переступил порог, опираясь на косяк (хотя буквально накануне я видела, как он бодро догонял отходящий автобус).
— Всё, Сашка. Сдал отец, — загробным, дребезжащим шёпотом произнёс он, театрально прижимая руку к сердцу, которое у него работает точнее швейцарских часов. — Возраст, сынок… Давление скачет, ноги ноют, в ушах звон. Одному в пустой квартире умирать страшно. Вот и приехал к вам, мои родные… доживать остаток дней рядом с семьёй.
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и отчётливо слышала внутренний голос, который настойчиво повторял: «Не верю».
— Проходи, папа, раздевайся! Люся, давай что-нибудь на стол! — засуетился впечатлительный Александр, подхватывая тяжёлые баулы, в которых, судя по характерному звону, лежал не только стратегический запас валидола, но и коллекция любимых стопок.
Свёкор тем временем направился в ванную, чтобы помыть руки, а затем с видом человека, совершающего судьбоносный шаг, приготовился торжественно занять место за столом.