На кухне стало так тихо, что отчётливо послышалось редкое, назойливое падение капель из неплотно закрученного крана.
Ирина не отводила глаз от сестры. Перед ней была всё та же Валерия — девчонка, которая когда-то в девятом классе сняла с себя красные бусы и перед выпускным застегнула их на Ириной шее. Сказала тогда почти ласково: тебе, мол, нужнее, ты у нас незаметная, пусть хоть раз на тебя посмотрят. А потом четыре десятка лет носила в себе обиду за то, что посмотрели не на неё.
Ирина взяла со стола дарственную. Аккуратно перегнула лист пополам. Потом ещё раз. И разорвала на четыре части.
— Тётя Ирина! — Денис дёрнулся, будто хотел вскочить.
— Сиди, Денис.
Она подошла к серванту, вынула старую тетрадь с подсолнухом на обложке, раскрыла на чистом развороте и крупно, твёрдой рукой написала: сто двадцать тысяч гривен.
— Деньги я дам, Валерия. Но в руки тебе не отдам. Сама поеду туда, куда скажешь, сама передам и сама возьму расписку. Денису — ни копейки. И ещё: у меня будет одно условие.
— Что ещё за условие? — Валерия уставилась на тетрадь так, будто там ей уже вынесли приговор.
— Сразу предупреждаю: тебе оно не понравится.
— Каждую субботу, с десяти утра до четырёх вечера, ты будешь приходить сюда. Садиться вот за этот стол и работать. Пуговицы, подшивы, замки, мелкий ремонт. Час — сто двадцать гривен. Всё честно, всё записываем в тетрадь. Пока не закроешь долг.
— Я?! Пуговицы пришивать?! — Валерия даже воздухом подавилась. — Да я иголку в руки лет двадцать не брала!
— Значит, вспомнишь. Мама нас обеих учила.
— Ирина, ты из меня издеваешься!
— Нет, Валерия. Если бы издевалась, подписала бы эту дарственную и молча посмотрела, что вы дальше натворите.
Валерия долго не отвечала. Потом взяла кастрюлю с борщом, уже было двинулась к двери, но остановилась, подумала и вернула её на плиту.
— Пусть остаётся. Всё равно в субботу приду.
Первая суббота закончилась проколотыми пальцами и тремя пуговицами, пришитыми не той стороной. Во вторую они разругались из-за ножниц. А на третью Валерия явилась уже со своим напёрстком — маминым, латунным, найденным где-то в глубине серванта.
— Ты посмотри, — шептала потом Галина Юрьевна возле почтовых ящиков, — твоя гроза района уже без крика к тебе заходит. Ещё немного — и здороваться начнёт по-человечески.
Денис больше не объявлялся. К весне Полина съехала от него, а ту самую «машину-мечту» купил кто-то другой. Андрея Валерия устроила охранником на склад — как раз на тот, где хранились его китайские диваны.
Марина перебралась к тёте в маленькую комнату. Вечерами они сидели на кухне, пили чай, и чай снова казался тёплым, домашним, правильным.
В конце апреля Валерия вшила последнюю молнию, отодвинула куртку в сторону и подтянула к себе тетрадь с подсолнухом. Нашла строку со ста двадцатью тысячами гривен и, не спрашивая разрешения, густо перечеркнула её — так сильно, что бумага почти прорвалась.
— Всё. Мы в расчёте.
— В расчёте, — спокойно подтвердила Ирина.
Валерия полезла в сумку, долго там шарила, потом вынула что-то, зажатое в ладони, и положила на стол. Красные бусы. Потёртые, но заново нанизанные на леску.
— У мамы в шкатулке нашла. Ты ведь их тогда вернула, оказывается. А я даже не знала.
— Не знала, — тихо повторила Ирина. — Ты многого не знала, Валерия.
Валерия встала, накинула пальто и уже у двери обернулась:
— В субботу зайду. Просто так. Без тетради.
И впервые за сорок лет закрыла дверь за собой тихо.