— Дмитрий Сергеевич, это распоряжение?
— Нет, Виктория. — Рощин тяжело выдохнул, подбирая слова. — Это не приказ. Я просто пытаюсь найти хоть какое-то решение.
За дверью раздался торопливый перестук каблуков. В щель приоткрытой двери почти влетела Полина, прижимая к груди планшет.
— Дмитрий Сергеевич, из областной администрации звонили. Просят задержать начало минут на пять: глава области ещё стоит в пробке. И ещё… Андрей Викторович, ваш партнёр в первом акте, передал: если Ирина Николаевна не выйдет на сцену, он тоже играть не будет.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Рощин тихо застонал, будто у него разом заболели все нервы. Верховская, глядя на себя в зеркало, едва заметно усмехнулась.
— Вот видите? Значит, мной всё-таки дорожат.
— Не дорожат, Ирина Николаевна, а боятся, — негромко возразил режиссёр. — Это разные вещи.
Она резко повернула голову. На секунду в её взгляде сверкнуло что-то холодное и режущее, словно стеклянный осколок. Но почти сразу это выражение исчезло, уступив место привычной надменной маске.
Рощин понимал: ловушки захлопнулись со всех сторон. Если Верховская уйдёт — премьера рухнет. Если он уберёт Викторию, молодые актёры взбунтуются, а часть труппы, отказавшаяся ради этого вечера от других контрактов и съёмок, вполне может демонстративно разойтись. Между тем в зрительном зале уже сидели глава области, киевские критики и почти тысяча зрителей, пришедших на «Вишнёвый сад».
— Ирина Николаевна, — начал он как можно мягче, — давайте вернёмся к этому после поклона. Спектакль закончится, и мы спокойно всё обсудим.
— Нет. Сейчас.
— Тогда объясните хотя бы, что именно вас задело.
Ответа не последовало. Верховская снова отвернулась к зеркалу и долго, неподвижно смотрела на своё отражение. В гримёрной воцарилась такая тишина, что стало слышно, как над дверью сухо щёлкают часы: шесть двенадцать, потом шесть тринадцать.
И вдруг Виктория произнесла почти шёпотом:
— Я понимаю, что вам не понравилось.
Верховская медленно обернулась.
— Да неужели? И что же ты там поняла?
— Третий акт я сыграла иначе, чем играли вы. И вас разозлило не то, что я ошиблась. Вас задело, что сцена вдруг открылась с другой стороны.
— Какая проницательная.
— Я не проницательная, — спокойно сказала Виктория. — Я просто три месяца наблюдала за вами из-за кулис. Каждый вечер. С самой первой репетиции. Я учила роль по вашим паузам, по вашим интонациям, по тому, как вы входите и как молчите.
Верховская застыла.
— Что значит — учила по мне?
— Вы этого не замечали. Когда вы репетировали, я стояла у боковой кулисы и повторяла ваши реплики вполголоса. Запоминала движения, дыхание, поворот головы. Я хотела быть похожей на вас. Не лучше вас. Просто — похожей.
— Зачем?
— Потому что вы для меня пример. С двенадцати лет. Я увидела вас в «Чайке», когда нас привезли со школой в театр. Тогда учительница сказала: «Смотрите внимательно, дети. Вот это — настоящая актриса». И я запомнила.
Верховская молчала. Рощин, стараясь не нарушить эту хрупкую тишину, осторожно отступил к двери и вышел в коридор, где его уже ждала почти вся труппа — около двадцати человек, готовых к выходу на сцену.