Все они уже были в сценических нарядах, с нанесённым гримом, бледные, растерянные. Стояли вдоль стены, почти не дыша, и глядели на Рощина так, будто от его ответа зависел исход сложной операции.
— Ну? — едва слышно спросил Андрей Викторович.
— Пока не понимаю, — так же тихо ответил Рощин. — Они говорят.
— Говорят? — костюмерша даже приподняла брови. — С ней не ведут бесед. С ней пытаются уцелеть.
— Тише, — оборвал её Рощин. — Дайте им хотя бы минуту.
А в гримёрной Виктория, словно боясь потерять последнюю решимость, продолжала:
— В третьем акте я не прячусь у вас за спиной. Я выхожу туда, где когда-то, в двадцать три, стояли вы. Эта сцена ведь не только обо мне, Ирина Николаевна. Она о вас. О том, как вы сами когда-то смотрели на старую приму, когда только начинали.
Верховская медленно опустилась в кресло, будто силы внезапно оставили её.
— Откуда тебе знать, какой я была в двадцать три?
— Из вашей книги. «Тридцать лет на сцене». Там есть фраза: «Я смотрела на Елену Игоревну, как на святыню, и боялась, что она прочтёт всё по моим глазам».
Народная артистка прикрыла лицо рукой. Её плечи дрогнули — мелко, почти незаметно, но Виктория это увидела.
Из-за двери донёсся голос Татьяны:
— Дмитрий Сергеевич! До первого звонка десять минут!
— Сейчас, сейчас! — Рощин резко обернулся к двери, потом снова к актрисам. — Ирина Николаевна, мы не можем задерживать…
— Выйди, — негромко произнесла Верховская.
— Что?
— Выйди. А её оставь здесь. Нам нужно договорить.
Рощин не стал спорить. Он осторожно притворил дверь, и за ней остались только две женщины: пожилая актриса в ярко-алом халате и молодая — в простом сером платье.
— Подойди ближе, — сказала Верховская.
Виктория сделала несколько шагов и замерла почти рядом.
— Садись.
Она опустилась на самый край стула. Верховская долго рассматривала её молча, потом сняла с пальца массивное кольцо и положила его на туалетный столик.
— Знаешь, почему я добивалась, чтобы тебя убрали?
— Нет, — честно ответила Виктория.
— Потому что у тебя такие же глаза, какие были у меня тогда. И страх тот же. Я смотрю на тебя — и будто вижу себя прежнюю. А это больно. — Она на несколько секунд умолкла. — Сорок пять лет назад мне тоже не позволили выйти на сцену. Я была дублёршей. Была одна звезда, имени называть не стану. И она сыграла вместо меня на той единственной премьере, где должна была играть я. Мне сказали: «Потерпи». И я терпела. Восемь лет.
— Я не знала…
— Этого никто не знал. Я никогда никому не рассказывала. — Верховская провела пальцами под глазами. — Потом во мне выросла гордыня. Я поклялась себе, что больше не уступлю своего места никому. Никогда. Но ты не виновата в том, что в двадцать три у тебя есть то, чего тогда не было у меня.
— Что именно?
— Режиссёр, который в тебя верит. И сцена, которая уже ждёт твоего выхода.
Виктория не смогла ответить. В наступившей тишине прозвучал первый звонок — далёкий, протяжный, похожий на дыхание зала.