— Послушай меня, — негромко сказала Верховская, словно решение уже давно созрело в ней. — В третьем акте ты выходишь сама. Не прячешься у меня за спиной. Идёшь рядом.
— Но…
— Я попрошу Дмитрия Сергеевича перестроить сцену. Тебя нужно поставить в свет. Пусть зал увидит: мы не соперницы. Мы — одно дыхание.
— Ирина Николаевна… спасибо вам.
— Рано благодарить, — отрезала она, но уже без прежней резкости. — Докажи, что достойна.
Верховская поднялась. Как всегда — прямая, собранная, почти царственная. Одним движением она расправила плечи и сбросила халат. Под ним было тёмное, строгое платье для первого действия.
— Пойдём, — сказала она. — Нас уже ждут.
У выхода к сцене, в узком коридоре, собралась почти вся труппа. Когда актёры увидели Ирину Николаевну, идущую под руку с Викторией, разговоры оборвались сами собой. Люди молча расступились, освобождая им дорогу.
Старейший артист, исполнявший Фирса, Юрий Павлович, неожиданно склонил голову и тихо произнёс:
— Ирина Николаевна, для меня это честь.
Она ответила лишь коротким кивком. Но в её глазах на мгновение вспыхнул влажный блеск.
Премьеру задержали всего на четыре минуты. В зрительном зале сидел губернатор, и почти тысяча человек замерла, когда в первом акте в золотистый круг света вышла Ирина Николаевна Верховская — величавая, горькая, живая до боли.
А в третьем действии, когда появилась Виктория, зал будто перестал дышать. Она вышла не в полутень, не следом за примой, а прямо к свету. Остановилась рядом. И тогда старая актриса, нарушив привычный рисунок сцены, повернулась к ней и протянула руку — так, как наставница протягивает её ученице.
Этого не было ни в пьесе, ни в утверждённой мизансцене. Это просто случилось — здесь, при всех, на глазах у полного зала.
И над партером повисла особая тишина. Та самая, какая бывает только в театре, когда зрители ждут не реплику, а чудо.
Когда финальный занавес опустился, люди поднялись со своих мест. Аплодисменты не смолкали. На поклон Верховская вышла первой, но почти сразу отступила в сторону, взяла Викторию за руку и вывела её в центр сцены.
Дмитрий Сергеевич Рощин, стоявший за кулисами, всхлипнул и торопливо промокнул лицо платком.
— Дмитрий Сергеевич, — прошептала Татьяна. — Что она сейчас делает?
— Передаёт эстафету, — глухо ответил режиссёр. — Такое случается редко. Очень редко.
После спектакля гримёрная была наполнена запахом кофе и цветов. Верховская сидела перед зеркалом и неторопливо снимала грим. Виктория вошла, прижимая к себе огромный букет белых лилий.
— Это вам, — сказала она. — От всей труппы.
— Оставь у себя.
— Но это же…
— Не мой букет, — спокойно перебила Ирина Николаевна. — Твой. Первый. За ним будут другие.
Виктория крепче обхватила стебли. Верховская повернулась к ней и впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему — устало, тепло, почти по-человечески.
— Запомни, дорогая, — произнесла она. — Сцена никому не принадлежит. Её лишь ненадолго доверяют тем, кто однажды сумеет отпустить её дальше.