У неё там был какой-то знакомый, который уже чуть ли не место для меня держал.
А мне, по большому счёту, хотелось совсем другого: спокойно писать код. И время от времени уезжать в лес — с топографической картой, навигатором и электронным компасом. Одному. Или рядом с человеком, которому тоже интересно понимать рельеф, а не прикидывать, какую выгоду можно из него выжать.
На улице стояла влажная, прозрачная апрельская сырость — такая бывает в Киеве в самом начале весны. Я остановился у дороги, смотрел, как мимо тянутся машины, и никак не мог привыкнуть к странному ощущению внутри. Будто я избавился не только от Марины, а от целого слоя чужой, навязанной мне жизни. Жизни, которую я долго пытался натянуть на себя, как неудачно сшитый пиджак.
Он давил в плечах, тянул по спине, мешал дышать, а я всё убеждал себя: ничего, разносится, привыкну, зато буду «нормальным» женатым человеком, как все.
В кармане ожил телефон. Марина. Я отклонил звонок. Через пару секунд снова вибрация — уже сообщение. Открыл просто из любопытства, без надежды и без страха.
«Ты ещё об этом пожалеешь. Я тебе такого не прощу. Ты выставил меня на посмешище».
Я набрал всего два слова: «Не пожалею». Отправил — и сразу занёс её номер в чёрный список.
Потом нашёл переписку с Игорем, товарищем ещё с первого курса института водного транспорта. Он давно работал в сфере координации речных маршрутов, три года назад пережил развод и тогда сказал мне фразу, которую я почему-то запомнил: «Дим, если тебя не ценят — уходи. Собственную ценность не надо никому доказывать».
Тогда я только кивал, соглашался, а сам всё равно оставался рядом с Мариной. Потому что боялся остаться один. Потому что в тридцать пять, когда уже намечается лысина, а лучшие годы будто бы прошли перед монитором, кажется: кто вообще ещё на тебя посмотрит? Это, кстати, были её слова.
Я написал:
«Игорь, я разошёлся с Мариной. Прямо на помолвке».
Ответ прилетел почти сразу:
«Ничего себе. Ты как?»
«На удивление отлично. Завтра на ориентирование едете? Я сто лет не выбирался».
«В семь утра у Центрального вокзала. Только не проспи».
Я убрал телефон обратно в карман. Над Киевом сгущалась вечерняя синева, глубокая, почти чернильная, и в ней изредка мигали огни самолётов. Домой ехать не хотелось. В свою квартиру, купленную в ипотеку два года назад, как раз тогда, когда мы с Мариной начали встречаться.
Там ещё слишком сильно чувствовалось её присутствие. Её попытки переделать моё пространство под свои представления о «приличном жилье». Но это было поправимо. Открою окна. Выветрю. Передвину мебель. Уберу всё лишнее. Оставлю только то, что действительно моё.
Сейчас, через полгода, я думаю о том вечере уже спокойно. Без злости. К Марине у меня не осталось личной ненависти. Она просто такая, какая есть. Её формировала мать, подтачивали подруги, окончательно отшлифовала среда, где достоинство женщины зачем-то измеряют должностью, доходом и «перспективностью» мужчины рядом.
Она, наверное, иначе и не умела. Но и я больше не мог иначе.
Можно закрывать глаза на чужие слабости. Можно принимать привычки, странности, несовпадения. Но совсем другое — смириться с тем, что тебя воспринимают как проект, вложение или статью расходов, которая обязана оправдывать выданный ей кредит доверия.
Иногда ночью я просыпаюсь и думаю: сколько мужчин прямо сейчас сидят за такими же праздничными столами, слушают похожие шутки про «ботаников», «не принцев» и «надо подтянуться» — и всё равно остаются?
Они кивают. Улыбаются. Надевают кольца. Убеждают себя, что ничего страшного не произошло, что это просто нервы перед помолвкой, что она сказала не со зла, что у всех примерно так.
Я не знаю, сколько их. И не знаю, как им помочь. Но где-то внутри очень хочу, чтобы каждый из них однажды нашёл в себе силы встать и уйти. Прямо посреди ужина. Прямо при родственниках. И, спускаясь по лестнице, ни разу не обернуться.