Валентина Петровна открыла глаза за тридцать минут до звонка будильника — в последние годы это стало почти привычкой.
В квартире стояла такая неподвижная тишина, что отчетливо доносилось мерное тиканье часов из соседней комнаты, которую она по старой памяти продолжала называть «Олениной».
Дочь уже шесть лет жила отдельно, с мужем, но заходить туда без легкой щемящей грусти Валентина Петровна так и не научилась. Комната словно законсервировала прошлое: там всё напоминало о времени, когда дом был наполнен голосами и смехом.
Она лежала, глядя в потолок, и мысленно перебирала, что приготовить на утро. Овсяная каша подойдёт. Если добавить пригоршню замороженной черники — той самой, что она заготовила прошлым летом, — получится вкуснее.
Надо бы ещё выбраться в магазин пораньше, пока солнце не припекло: в супермаркете объявили скидку на куриные бёдра, а в холодильнике почти пусто.
Пенсия у Валентины Петровны по меркам их небольшого городка считалась достойной, но о роскоши речи не шло. Тридцать семь лет она проработала бухгалтером на хлебозаводе — в полуподвальном помещении, где вечно пахло мукой и сыростью, — и теперь получала честно заработанные, но весьма умеренные деньги.
Сбережения она откладывала всегда аккуратно, «про запас», как учила мать. Конверт с накоплениями лежал на антресолях, спрятанный под стопкой старых полотенец.
Жадной она себя не считала — скорее, привыкшей к порядку и расчёту. В её доме каждая гривна имела своё назначение.
Звонок раздался именно в ту минуту, когда она всыпала хлопья в кипящее молоко. От неожиданности она вздрогнула, вытерла ладони о передник и, взглянув в глазок, тихо вздохнула. На площадке стоял зять — Тарас.
— Доброе утро, Валентина Петровна, — произнёс он слишком бодро, переступая порог так, будто возвращался к себе.
От него пахло дорогим одеколоном и чем-то неуловимо небрежным. На нём была фирменная, но изрядно помятая куртка. Лицо ещё молодое, однако уже с тонкой сеткой морщин у глаз, выражало привычную смесь самоуверенности и показной простоты.
— Тарас, — коротко кивнула она и вернулась к плите. — Как Олена?
— Всё нормально, спит. Я к вам буквально на минуту, по делу.
Он прошёл на кухню следом и без приглашения устроился на табурете, окидывая помещение оценивающим взглядом. Заметив на столе пачку масла, задержал на ней взгляд, будто прикидывал что-то про себя.
Валентина Петровна помешивала кашу и уже догадывалась, к чему всё идёт. Сердце привычно сжалось — подобные разговоры редко заканчивались спокойно.
— Валентина Петровна, выручайте, — начал он приглушённым голосом, словно посвящал её в тайну. — На работе неприятность: обещали аванс сегодня, а теперь говорят — сбой в банке, деньги будут только завтра. А мне срочно нужно кое-что купить. Предложение редкое, почти даром. Автомобильная акустика — по такой цене больше не будет.
Она молчала, наблюдая, как молоко поднимается пеной к краю кастрюли. В памяти всплывали прошлые «срочные возможности»: тренажёр, который спустя пару недель перекочевал в гараж, и мифическая доля в бизнесе, оставшаяся лишь красивыми словами.
— Сколько? — спросила она тихо, хотя ответ угадывался заранее.
— Пятнадцать тысяч гривен, — быстро сказал Тарас. — До среды. В среду зарплата — сразу всё верну. Вы же знаете, я своё слово держу.
Она выключила плиту, отставила кастрюлю и повернулась к нему.
В свои пятьдесят восемь Валентина Петровна выглядела старше. Сутулость, усталые глаза, лёгкая дрожь в пальцах — годы работы в сыром складе не прошли бесследно. Но взгляд её оставался прямым и твёрдым.
— Тарас, — медленно произнесла она, — я не могу дать тебе деньги.
Он мгновенно изменился в лице. Маска простодушия исчезла, уступив место настороженности и едкой обиде.
— Как это — не можете? — переспросил он. — Я же не чужой. Я муж вашей дочери. Мы семья. До среды всего ничего.
— Я помню, что ты муж Олены, — устало ответила она, присаживаясь напротив. — Но свободных средств у меня нет.
— Свободных? — усмехнулся он, поправляя дорогой браслет на запястье, который, по слухам, Олена подарила ему из своей премии. — Вы живёте одна. Пенсия у вас приличная. Просто не хотите помочь.
Эти слова задели её болезненнее, чем она ожидала. Валентина Петровна сцепила пальцы.
— Давай вспомним, — сказала она спокойно. — В апреле ты занял десять тысяч на ремонт машины. Вернул через два месяца и только половину. В июне просил пять — якобы на подарок Олене к годовщине. Ты уверял, что это срочно, а подарок так и не появился. В июле снова были деньги — на какие-то «важные расходы». Если честно, я уже начинаю путаться в датах и суммах, но общую картину помню слишком хорошо.