— В августе… — Валентиина Петровна устало покачала головой. — Я уже и сама не вспомню, сколько раз это повторялось.
— Значит, вы всё записываете? — усмехнулся Тарас, сложив руки на груди. В его интонации звякнул холодный металл. — Теперь будете выставлять мне счёт за каждую гривну? Я-то наивно считал, что мы семья, а выходит — кредитная организация с отчётностью. И вообще, я эти деньги не на ветер пустил! Я вкладывался в наш общий быт!
— В какой именно «наш»? — голос Валентины Петровны предательски дрогнул. — Олена до сих пор носит твою поношенную куртку, потому что вы снимаете квартиру и отдаёте за неё больше, чем зарабатываете. Она разрывается между двумя работами, а ты…
— А я что? — он резко поднялся, стул скрипнул по полу. — Может, я ищу своё призвание! Я человек творческий, мне тесно в рамках, как у вас — сидеть десятилетиями в бухгалтерии и пересчитывать чужие деньги. Я хочу жить ярко, понимаете? А вы… вы просто прижимистая женщина, которая складывает всё «на чёрный день»!
Она побледнела, словно её ударили. Хотя, если быть честной, где-то в глубине души ожидала подобного выпада.
На тумбе в гостиной стояла свадебная фотография Олены. Шесть лет назад — сияющая, счастливая, в белом платье. Тогда Тарас казался другим: обаятельным, лёгким на подъём, умеющим создать праздник из ничего.
Валентина Петровна тогда освободила для них комнату дочери — «на первое время», пока молодые не подыщут жильё. Время прошло, комната давно пустовала, а своего угла у них так и не появилось.
— Уходи, — тихо произнесла она.
— Что, простите? — он растерянно моргнул.
Тарас привык, что тёща сначала ворчит, а потом всё равно достаёт из тайника заветный конверт.
— Я сказала — уходи, Тарас, — руки её подрагивали, но голос звучал твёрдо. — Денег ты не получишь. И если придёшь снова с тем же, я даже дверь не открою.
Он перекосил губы в насмешке и направился к прихожей, нарочито громко щёлкая языком. Уже натягивая кроссовки, бросил через плечо:
— Напрасно вы так. Обижаете близкого человека. Олена узнает, как её мать разговаривает с мужем. Вы только о себе думаете. А вот когда состаритесь окончательно, кому стакан воды подать будет? Нам с Оленой. Только вы сами нас отталкиваете.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в красном углу дрогнула икона. Валентина Петровна осталась посреди кухни, будто оглушённая.
Перед ней — кастрюля с остывшей овсянкой, чистая тарелка, занавеска, которую она сшила собственными руками год назад. В подъезде разносилась брань — Тарас, спускаясь по лестнице, не стеснялся выражений, посвящая их и теще, и соседям, и, похоже, всему женскому роду.
Она медленно опустилась на табурет, машинально положила кашу в тарелку, но аппетит пропал.
Внутри боролись два чувства. Горечь — за унижение, за крик в её доме. И тревога — за Олену. Что он ей наговорит? Как поведёт себя? Тарас не умел принимать отказ. Если здесь не добился своего, значит, будет искать, на ком сорвать злость.
Валентина Петровна взяла старенький кнопочный телефон, нашла номер дочери. Длинные гудки тянулись мучительно, но Олена не отвечала.
Олена проснулась от громкого хлопка входной двери. Она вздрогнула и села в постели, поправляя съехавшую футболку. Лицо ещё хранило сонную мягкость — тонкие черты, унаследованные от матери, густые волосы, которые она так и не научилась быстро собирать в аккуратный пучок.
— Тарас? — позвала она, но в ответ — тишина.
Босыми ногами она прошла по холодному линолеуму их съёмной однокомнатной квартиры. В комнате никого. На кухне — раскрытая бутылка кефира, крошки на столе.
Зато из ванной доносился его голос. Он говорил по телефону — раздражённо, почти срываясь, явно обсуждая вчерашние посиделки.
— …да она совсем выжила из ума! Копит свою пенсию, а мы тут выкручиваемся… Я ей объяснил, что мы семья, а она… да пусть идёт!
Олена замерла у двери. Она сразу поняла, о ком речь. Сердце болезненно стукнуло где-то под горлом. Она открыла дверь ванной.
Тарас стоял перед зеркалом — растрёпанный, с потемневшим от злости лицом. Увидев жену, он резко завершил разговор и уставился на неё тяжёлым взглядом.
— Ты чего подслушиваешь? — огрызнулся он.
— Я не подслушиваю. Ты кричишь так, что слышно на весь дом, — стараясь держаться спокойно, ответила Олена. — Что случилось? Ты был у мамы?
— Был, конечно, — он выскочил из ванной и начал нервно ходить по комнате, пиная валявшиеся носки. — Попросил занять до зарплаты пятнадцать тысяч. Мне правда нужно. А она — отказала. Представляешь? Родному зятю, мужу её дочери! Выставила меня за дверь, как чужого, ещё и наговорила всякого — и про твою куртку, и про мою работу…