Но позволить себе провалиться в жалость Оксана не могла. Не сейчас. Сейчас нужно было не плакать, не гладить сына по голове бесконечно, а быстро привести его в порядок и накормить.
— Сейчас ты чуть-чуть поешь, — сказала она мягко, но твёрдо. — Не сразу много, понемногу. Договорились?
Егор послушно кивнул.
Оксана отвела его в детскую и посадила на край кровати. Из нижнего ящика она достала тёплый домашний плед и накинула ему на плечи. В комнате стояла почти звенящая тишина. На ковре были расставлены машинки, но как-то слишком аккуратно, в ровные ряды. Так не играют увлечённо. Так перекладывают игрушки с места на место, когда не знаешь, чем занять руки и как переждать время.
На подоконнике Оксана заметила одинокий фантик от печенья. Рядом валялась пустая маленькая бутылочка из-под воды.
Значит, воду он тоже нашёл себе сам.
Оксана ощутила, как жар приливает к лицу. Это была не красивая книжная ярость, не громкие слова и не эффектная обида. Это была простая, тяжёлая материнская злость, от которой внутри всё сжимается и хочется говорить короткими фразами, без объяснений и оправданий.
И как раз в эту секунду в прихожей щёлкнул замок.
Оксана выпрямилась.
— Это Елена Викторовна, — тихо сказала она Егору. — Она приехала помочь нам.
Елена Викторовна была мамой Оксаниной близкой подруги Алины. Сама Алина давно жила в другом городе, но её мать за эти годы стала для Оксаны почти своей. После рождения Егора именно Елена Викторовна не раз выручала: забирала мальчика из садика, оставалась с ним, когда он болел, приезжала, если Оксане срочно нужно было к врачу или по делам. Она никогда не навязывалась, не учила жить и не лезла в чужой дом с непрошеными советами. Но несправедливость видела сразу и молчать при ней не умела.
Ещё утром Оксана написала ей, что собирается на приём к врачу, а вечером, возможно, понадобится помощь с Егором. Елена Викторовна ответила коротко: «После работы заеду. Посмотрю нашего мальчишку».
И вот теперь она вошла в квартиру.
— Оксана? — послышался из прихожей её голос. — Ты уже вернулась?
— Мы здесь, — отозвалась Оксана.
Через несколько секунд Елена Викторовна появилась на пороге детской с пакетом в руке. Невысокая, крепкая, в тёмном пальто, с собранными волосами и внимательным взглядом человека, который за свою жизнь насмотрелся на многое и потому не верит в бодрые взрослые отговорки.
Она первым делом посмотрела не на Оксану, а на Егора.
— Что это ты такой бледный, воробушек?
Егор попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой и усталой.
Елена Викторовна опустила пакет на пол, подошла к нему, приложила ладонь ко лбу, затем взяла его за запястье.
— Ел сегодня?
Оксана ничего не ответила.
И этого молчания оказалось достаточно.
Елена Викторовна медленно повернула голову в сторону кухни. Оттуда донёсся приглушённый, но отчётливый голос Ирины:
— Ну конечно, теперь ещё и эта явилась…
Елена Викторовна без спешки сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок в прихожей, потом закатала рукава тонкой кофты до локтей.
— Оксана, где у тебя нормальная еда для ребёнка?
— Её съели.
— Кто съел?
— Гости.
Елена Викторовна один раз моргнула. Потом ещё раз. Лицо её не перекосилось, она не стала изображать грозную сцену. Просто взгляд сделался холодным и жёстким, а губы сжались в прямую линию.
— А мальчик?
— С утра на печенье.
Елена Викторовна не произнесла ни слова. Она раскрыла свой пакет и достала оттуда бананы, бутылочку детского кефира, пачку творога без добавок и небольшой контейнер с домашними тефтелями, которые, видимо, прихватила с собой на всякий случай.
— Сначала кефир. Медленно, маленькими глотками. Потом половину банана. После посмотрим, как поведёт себя живот, — спокойно распорядилась она.
Оксана кивнула и принялась открывать упаковку.
Но из кухни в этот момент громко донёсся голос Дмитрия:
— Может, хватит уже выставлять нас какими-то злодеями? Ребёнок же не в подвале сидел.
Елена Викторовна резко подняла голову.
— Что он сейчас сказал?
Оксана на секунду устало прикрыла глаза.
— Елена Викторовна, не надо.
— Надо.
Она вышла из детской.
Оксана пошла следом, но остановилась в дверном проёме. Ей хотелось видеть лица всех присутствующих. Не слушать потом версию Дмитрия, не получать от свекрови очередной рассказ о том, что «на самом деле всё было совсем иначе», а увидеть всё собственными глазами.
Елена Викторовна вошла на кухню тихо. Она не хлопнула дверью, не повысила голос, не устроила театрального появления. Но разговоры за столом всё равно оборвались сами собой.
Она окинула взглядом кухню. Тарелки, в которых ещё оставалась еда. Нарезку. Горячее. Салаты. Десерты. Липкие от сладкого пальцы Ирининых детей. И пустую тарелку Егора, стоявшую у стены.
Затем она посмотрела на Дмитрия.
— Это ваш сын?
— Мой, — ответил он, сразу напрягшись.
— Тогда объясните, почему он весь день был голодный.
— А вы вообще кто такая, чтобы меня допрашивать? — резко бросил Дмитрий.
Елена Викторовна даже не дрогнула.
— Я человек, который видит голодного ребёнка рядом с накрытым столом. Этого вполне достаточно.
Татьяна Сергеевна поднялась со стула.
— Женщина, не суйтесь в чужую семью. Мы как-нибудь сами разберёмся.
— Вы уже разобрались, — Елена Викторовна кивнула в сторону стола. — Себе наложили. Детям одной дочери наложили. А мальчика, в чьей квартире вы сейчас сидите, оставили с пустой тарелкой.
Тётя Марина попыталась смягчить ситуацию улыбкой.
— Ну что вы так сразу? Сейчас покормим. Не случилось же ничего страшного, живой ведь.
Елена Викторовна медленно перевела на неё взгляд.
— Повторите.
— Я говорю, не стоит так преувеличивать…
— Нет. Вы сказали другое. Повторите целиком.
Тётя Марина опустила глаза в свою тарелку и больше ничего не произнесла.
Ирина с раздражением отодвинула стул.
— Да сколько можно уже? Никто его голодом не морил. Он сам ничего не попросил!
Елена Викторовна сделала шаг ближе к столу. В этот момент Ирина как раз держала тарелку с горячим, собираясь передать её мужу. Елена Викторовна резким движением забрала эту тарелку из её рук и поставила перед собой на стол.
— Вы на полном серьёзе весь день не кормили ребёнка?
Голос у неё прозвучал так, что даже в коридоре будто стало пусто. Он не был громче крика, зато был тяжелее любого крика. В нём не было ни истерики, ни показного возмущения. Только прямое обвинение, от которого невозможно отшутиться или спрятаться за обиженным лицом.
Ирина вскочила.
— Да что вы себе позволяете?!
— То, что должна была сделать ещё днём любая взрослая женщина за этим столом. Посмотреть на ребёнка.
Дмитрий поднялся со своего места.
— Не смейте разговаривать с моей сестрой таким тоном.
Елена Викторовна посмотрела на него так, что он замер, не дойдя до неё пары шагов.
— А вы не смейте вспоминать, что вы отец, только тогда, когда вам это удобно. Отец — это не тот, кто важно сидит во главе стола. Отец — это тот, кто первым спрашивает, поел ли его ребёнок.
Оксана стояла у входа в кухню и смотрела на мужа. На лице Дмитрия мелькнуло раздражение, потом растерянность, а следом — хорошо знакомая обида. Он всегда так делал: стоило поймать его на очевидном, как он мгновенно превращался не в виноватого, а в оскорблённого.
— Оксана, скажи ей, чтобы она не вмешивалась, — потребовал он.
Оксана вошла в кухню.
— Нет.
Дмитрий резко повернулся к ней.
— Что значит «нет»?
— Это значит, что я больше не собираюсь прикрывать твою безответственность.
Татьяна Сергеевна всплеснула руками.
— Вот до чего дошло! Из-за тарелки еды мужа при посторонних позорит!
Оксана посмотрела на неё спокойно, почти холодно.
— Не из-за тарелки. Из-за ребёнка.
— Да он мальчишка! Мальчики крепкие, с ними ничего не делается.
— Вы сейчас всерьёз пытаетесь убедить меня, что пятилетнему ребёнку полезно целый день провести на одном печенье?
Свекровь открыла рот, но ответить ей было нечего.
И в этот момент из детской донёсся тихий голос:
— Мам…
Оксана мгновенно обернулась и пошла к сыну. Егор стоял в дверях, одной рукой держась за косяк. Во второй он сжимал бутылочку кефира.
— Я не хочу, чтобы они ссорились, — почти шёпотом сказал он.
Эти слова ударили больнее всего.
Оксана подошла к нему, опустилась перед ним на корточки и поправила сползшую кофту на плече.
— Ты ни в чём не виноват. Слышишь меня? Ни в чём.
— Я сам не попросил.
— Ты ребёнок. Просить должен был не ты. Думать должны были взрослые.
Елена Викторовна подошла ближе и тоже присела рядом с Егором.
— А теперь ты пойдёшь в комнату, спокойно съешь банан, потом маленький кусочек тефтельки. А взрослые тем временем наконец вспомнят, где в этой квартире выход.
За столом кто-то шумно втянул воздух.
Дмитрий шагнул к Оксане.
— Оксана, ты не станешь выгонять моих родных.
— Стану.
— Это тоже моя квартира!
Кухня снова застыла.
Оксана медленно выпрямилась. Теперь она смотрела только на мужа.
— Повтори.
Дмитрий уже понял, что сказал лишнее. Это было видно по его лицу. Но отступать он не захотел.
— Я здесь живу. Я твой муж. У меня есть право звать своих родных.
— Звать — после того, как согласуешь это со мной. Тем более когда меня нет дома. А право распоряжаться этой квартирой у тебя не появилось вместе со штампом в паспорте.
— Ну конечно, началось, — пробормотала Ирина. — Очень удобно сразу вспоминать про документы.
Оксана повернулась к ней.
— Ирина, собирай детей.
— Ты нас выгоняешь?
— Да.
— Дмитрий, ты слышишь? — Ирина уставилась на брата. — Твоя жена меня из дома гонит!
— Из моего дома, — поправила Оксана. — И да, гоню.
Татьяна Сергеевна покраснела ещё сильнее.
— Неблагодарная. Мы к вам по-хорошему пришли.
Елена Викторовна коротко усмехнулась.
— По-хорошему не съедают детскую еду и не оставляют ребёнка у стены с пустой тарелкой.
Ирина начала резко, нервными движениями собирать детей: одному куртку, другой шапку, себе пакет с десертом. При этом она не переставала бормотать себе под нос:
— Позор какой. Из-за какого-то перекуса устроили судилище.
Оксана услышала и резко повернулась.
— Пакет оставь.
— Что?
— Десерт оставь. Ты достала его из моего холодильника?
— Дмитрий разрешил.
— Я не разрешала.