Но все эти годы я боялась.
— Чего именно?
— Того, что ты выгонишь меня. Что посмотришь и возненавидишь. И, наверное, имел бы на это полное право. Я ведь сама себя за это ненавижу.
Она осеклась, будто силы закончились. Потом, не поднимая глаз, добавила:
— У меня ведь других детей нет. Не вышло. Ни семьи нормальной, ни ребёнка. Совсем одна осталась. Работаю в интернате — в том самом, где когда-то сама росла. Чужих детей поднимаю. Двадцать шесть лет — чужих. А ты… ты мой. Единственный. Я знаю, мне нельзя так говорить, не заслужила. Но в душе ты всегда был моим сыном.
Дмитрий молча слушал. Внутри у него всё будто сдвинулось с места: давняя обида, злость, жалость, горькое любопытство — всё смешалось в один тяжёлый ком.
— Вы меня оставили, — произнёс он глухо. — Вы даже на руки меня не брали. Так ведь?
— Нет… брала. Один раз. Когда принесли кормить. Я покормила тебя и отдала назад. Тогда мне казалось, что так будет правильно. Думала: отрежу сразу — и станет легче. А потом трое суток лежала и слышала, как в палатах другие женщины рыдают, когда у них забирают младенцев. А я молчала. Ни слезинки. Убеждала себя: я крепкая, я справлюсь.
— И справились?
— Нет.
Дмитрий смотрел на неё внимательно, словно впервые видел не виновницу, а живого человека. На ней было старенькое пальто, сидевшее так, будто досталось от кого-то другого. Из-под платка выбивались седые пряди. Руки — грубые, усталые, с обломанными ногтями. Глаза — испуганные, измученные, будто всё ещё ждущие удара. Она не прожгла жизнь в веселье и не отдала его ради лёгкости. Просто когда-то была девчонкой, которая испугалась до смерти. А потом двадцать шесть лет расплачивалась за этот страх.
— Как вас зовут? — после паузы спросил он.
— Оксана.
— Оксана… — Дмитрий медленно повторил имя, будто пробовал привыкнуть к нему.
Но внутри ничего не откликнулось.
Чужая.
Он помолчал ещё немного, а затем неожиданно спросил:
— Вы есть хотите?
— Что?
— Спрашиваю: голодны? У нас свадьба. Столы накрыты. Сядете, поедите?
Она подняла на него глаза и, кажется, не сразу поняла, что услышала.
— Ты… зовёшь меня за стол?
— Не знаю, — честно ответил Дмитрий. — Может, через пять минут сам об этом пожалею. Или через час. Но вы всё-таки пришли. Двадцать шесть лет шли. Так что идите уже.
Елена заметила, как сын ведёт эту женщину через двор, и у неё болезненно сжалось сердце. Ревность? Конечно. Страх? И он тоже. Но рядом с ними возникло ещё одно чувство — не совсем понимание, скорее глубокое уважение. К Дмитрию. К тому, что он сумел сделать то, на что решился бы не каждый: не выгнал, не проклял, не унизил, а просто посадил человека за общий стол.
— Видишь? — тихо произнёс Сергей рядом.
— Вижу.
— Может, зря мы молчим…
— Он уже взрослый, Сергей. Это его решение.
Когда Дмитрий усадил незнакомку на самый дальний край лавки, гости сразу зашептались. Кто-то не выдержал и спросил:
— Дима, а это кто такая?
Он не стал отвечать. Только поставил перед ней тарелку с пирогом и пододвинул чашку с чаем.
— Ешьте.
— Спасибо, — едва слышно сказала Оксана и застыла, боясь даже рукой пошевелить.
И тогда Елена — женщина, которая вырастила его, единственная настоящая мать в его жизни, — поднялась из-за стола. Подошла к гостье и села рядом.
— Как тебя зовут? — спросила она, хотя имя уже знала.
— Оксана.
— Ну что ж, Оксана, будем знакомиться заново. Раз уж судьба так повернула.
Разговор у них сначала не клеился. Слова давались тяжело, паузы были неловкими, взгляды — осторожными. Но понемногу напряжение стало отпускать. Елена начала рассказывать о маленьком Димке: как он впервые сказал слово, как сделал свои первые неуверенные шаги, как упрямился и смеялся. Оксана слушала, то плакала, то улыбалась сквозь слёзы. А потом, немного осмелев, робко произнесла:
— Можно я… Я ведь подарок ему на свадьбу принесла. Вот.
Она развязала свёрток. Внутри оказались шерстяные носки грубой деревенской вязки и вышитое полотенце.
— Сама делала. Носки — ему. Полотенце — невесте. Понимаю, вещь простая, может, и не нужна никому. Но я от сердца.
Елена взяла носки, подняла к свету, рассматривая. Петли шли неровно, кое-где сбивались, вязка была тяжеловатой, но сразу чувствовалось: человек старался. Наверное, много вечеров сидела над ними, думала о сыне, которого почти не знала, и вязала, вкладывая всё, что не смогла сказать словами.
— Добротные носки, — сказала Елена. — Зимой как раз пригодятся. У нас морозы такие, что ноги беречь надо. Димка, подойди сюда!
Дмитрий подошёл ближе.
— Возьми. Это тебе. От Оксаны.
Он принял носки, опустил на них взгляд, хотел что-то произнести, но слова не вышли.