На Дмитрия теперь смотрели все четырнадцать столиков.
— Оксана! — он резко развернулся ко мне. — Ты это всерьёз? Ты меня выгоняешь? За что вообще?!
Я вышла из-за стойки. До их стола было всего несколько шагов. Я подошла и остановилась прямо напротив него.
— За то, что вы нарушили правила нашего ресторана, — произнесла я спокойно. — У нас запрещено унижать посетителей и сотрудников. Об этом написано на табличке у входа.
— Каких ещё сотрудников?! — вспыхнул он. — Я никого не оскорблял!
— Ты показывал пальцем на владелицу ресторана и на весь зал заявил, что она выглядит как уборщица, — сказала я. — При четырёх десятках гостей. А ещё снимал людей на телефон, не спросив разрешения.
Дмитрий стоял, часто моргая, будто не мог сразу понять, что происходит. Его компания за спиной словно окаменела.
— Дмитрий, — продолжила я уже тише, так, чтобы слышали только за его столом. — Одиннадцать лет ты решал, что мне можно надевать, а что нельзя. Писал списки, забирал вещи из примерочных, объяснял продавцам, что я не имею права выбирать сама. Теперь я ношу то, что считаю нужным. И сама решаю, кто остаётся в моём зале. Это мой ресторан. Мой фартук. Моя жизнь. Пожалуйста, возьми куртку и уходи.
Он ещё несколько секунд смотрел на меня. Потом резко снял куртку со спинки стула, развернулся и направился к двери. Не обернулся ни разу. Девушка поспешно схватила сумочку и пошла следом; её каблуки застучали по полу часто и нервно. Двое мужчин поднялись молча и тоже вышли.
Дверь за ними мягко закрылась.
В зале повисла тишина. Даже музыкант на мгновение сбился, пропустил полтакта, но тут же снова продолжил играть.
Женщина за соседним столиком, седая, с аккуратно уложенными волосами, подняла на меня глаза. Потом негромко хлопнула в ладони. Один раз. Второй. К ней присоединился муж. Затем зааплодировал ещё один стол.
Я слегка подняла руку, давая понять, что достаточно. Улыбнулась, кивнула и вернулась за стойку. Взяла планшет. Банкет на двадцать шесть человек, четыре гостя с аллергией, один вегетарианец. Работа никуда не исчезла.
Алексей молча поставил передо мной стакан воды. Я выпила его почти залпом, в три глотка.
— Вы всё сделали правильно, — тихо сказал он.
Я ничего не ответила.
Внутри стало странно пусто. Не радостно и не горько. Просто так, будто из маленькой комнаты наконец вынесли огромный тяжёлый шкаф: стены остались на месте, но воздуха вдруг стало больше.
Поздно вечером позвонил Илья. Выходные он проводил у отца.
— Мам, папа мне рассказал, — начал он без предисловий. — Сказал, что ты выгнала его из ресторана при всех.
— Он при всех меня оскорблял, — ответила я. — Громко. На глазах у сорока гостей. И ещё снимал видео.
— Я понимаю. Но папа говорит, что ты сделала это нарочно. Что использовала своё положение. Что это была месть.
Я не сразу нашла, что сказать. За окнами уже темнело. Ресторан закрыли час назад. Посудомойщица ушла, повар тоже. Алексей запер входную дверь и оставил мне ключи.
— А ты сам как считаешь? — спросила я.
В трубке стало тихо.
Пятнадцать лет — такой возраст, когда хочется быть справедливым сразу ко всем. И к матери, и к отцу.
— Не знаю, — наконец сказал Илья. — Мне бы тоже было неприятно, если бы меня попросили уйти вот так. При людях.
Я опустила телефон.
Потом долго сидела на кухне ресторана за тем самым столом, где каждое утро пью кофе перед открытием. Передо мной лежал планшет с бронями, стоял недопитый стакан воды, рядом лежала связка ключей.
Мой ресторан. Мои стены. Мой паркет. Мои светильники — медные, тёплые, с мягким светом. Каждый я выбирала сама. Без списков. Без разрешений. Без чужого: «Покажи. Повернись. Сними, это пошло».
Одиннадцать лет Дмитрий принимал решения вместо меня. Потом пять лет я заново собирала себя и свою жизнь: считала каждую тысячу, работала по две смены, училась вечерами. Три года почти без выходных. И сегодня я впервые по-настоящему решила за себя.
Но Илья сказал: «Мне бы было неприятно».
И возразить ему мне было нечем.
Минуло три недели. Дмитрий мне не звонил. Зато через Илью передавал свои фразы: «Твоя мать устроила спектакль. Воспользовалась рестораном, чтобы меня унизить. Это мелко. Это не бизнес, а личная расправа».
Кристина, та самая девушка с красным маникюром, больше с ним не встречалась. Илья как-то обмолвился:
— Она сказала папе, что ей стыдно за тот вечер. Только не уточнила, за кого именно — за него или за себя.
Ресторан продолжал работать. На пятницу столики теперь бронировали за неделю. Средний чек поднялся до двух тысяч шестисот. Один из мужчин, сидевших тогда с Дмитрием, вернулся дней через десять. Уже с женой. Сел за тот самый угловой столик, заказал ужин на двоих, оставил Алексею хорошие чаевые и не сказал ничего. Вообще ни слова.
Я всё так же ношу фартук с логотипом ресторана. Чёрные джинсы. Белую рубашку. Мне в этом удобно. Мне так нравится. Это мой выбор. Первый настоящий выбор за очень долгие годы.
Потом Дмитрий передал через Илью ещё одно:
— Скажи матери, что в приличном ресторане хозяйка так себя не ведёт.
Возможно, и правда не ведёт.
А возможно, в приличном ресторане гость не тычет пальцем в людей и не кричит на весь зал, что они похожи на уборщиц.
Его друзья видели, как ему указали на дверь. Четверо взрослых людей поднялись из-за стола и вышли, потому что так решила я.
Это было жестоко — или он сам к этому пришёл?