Годами!
Я отказывала себе во всём — в отпуске, в обновках, в простых женских удовольствиях — лишь бы обзавестись собственным жильём! Своим! Понимаешь? Не нашим с тобой, не твоим с роднёй, а моим! Я приобрела эту квартиру задолго до того, как ты со своей деревенской простотой и пустыми карманами возник в моей жизни!
Она замолчала, стараясь выровнять дыхание. Богдан, оправившись от растерянности, поспешил перехватить инициативу.
— Да сколько можно попрекать меня этой квартирой! — вспыхнул он, лицо перекосилось от раздражения. — Купила — и что дальше? Мы теперь семья, значит, это общий дом! В семье всё должно быть общим! А ты ведёшь себя как… как какая-то собственница! Скупая! Тебе жалко для моих родных даже куска хлеба!
— Куска хлеба? — Оксана усмехнулась, но в её смехе звучала горечь. — Если бы речь шла только о хлебе, Богдан! Они ведь приезжают не просто перекусить. Они обосновываются здесь, пользуются моей техникой, моими вещами, всеми удобствами. И при этом делают вид, будто оказывают мне честь своим присутствием! Твоя двоюродная бабушка Маричка, помнишь, когда приехала «на обследование», которое внезапно растянулось на целый месяц? Она заняла мою спальню, спала на моей кровати — потому что «в гостиной сквозит», — а я перебралась на продавленный диван! И ещё возмущалась, что матрас слишком мягкий и подушки ей не подходят!
Богдан поморщился, словно услышал что-то неприятное. Эти подробности явно выводили его из равновесия.
— Она пожилой человек, что ты от неё требуешь? Ей нужен комфорт. Ты молодая — могла бы и уступить. Это ведь ненадолго.
— Ненадолго? — Оксана вскинула брови. — Богдан, это «ненадолго» продолжается уже два года, с тех пор как мы расписались! Два года нескончаемого потока твоих родственников! Я живу как на вокзале! Я устала, понимаешь? Устала! От постоянного присутствия чужих людей, от беспорядка, шума, от того, что мне всё время приходится подстраиваться и обслуживать! Я хочу возвращаться домой, чтобы отдыхать, а не разгребать бардак после очередных «дорогих гостей»!
Повисла тяжёлая тишина. Богдан исподлобья смотрел на неё, подбирая слова. Он понимал, что Оксана на пределе, что прежние упрёки в бессердечии больше не работают. Но отступать он не собирался. Признать её правоту значило бы признать собственную зависимость — от её квартиры, от её доходов, от её терпения.
— И что ты предлагаешь? — процедил он наконец. — Запретить моим родным приезжать? Сообщить им, что моя жена не желает их видеть? Ты этого добиваешься? Хочешь, чтобы я отвернулся от семьи из-за твоих прихотей?
Лицо Оксаны стало жёстким, словно каменным. Она смотрела прямо на него — без прежней мягкости.
— Нет, Богдан, — произнесла она тихо, но в её голосе звенел лёд. — Я не требую, чтобы ты отказывался от семьи. Я предлагаю тебе и твоим родственникам начать жить по средствам.
— То есть им больше нельзя приезжать к нам только потому, что ты…
— Это моя квартира, и я больше не намерена видеть здесь ни тебя, ни кого-либо из твоей родни, дорогой. Хотите жить в достатке — зарабатывайте, как это делаю я!
— Да что ты несёшь? Считаешь себя самой умной?
— Зарабатывайте на своё жильё, на свои поездки, на свои «вкусняшки»! Прекратите сидеть у меня на шее! Перестаньте считать мои деньги и моё имущество общим фондом!
Богдан застыл. Он смотрел на Оксану так, будто видел её впервые. Слова «моя квартира», «не хочу видеть тебя», «зарабатывайте сами» не укладывались у него в голове. Он привык, что она ворчит, сердится, но в конце концов уступает. Сейчас же в её позе и голосе чувствовалась такая твёрдость, что стало ясно — это уже не обычная ссора. Всё гораздо серьёзнее.
— Ты… ты в своём уме? — выдохнул он, и в голосе прозвучал страх. — Ты меня выгоняешь? Из нашего дома?
— Из моего дома, Богдан, — спокойно поправила Оксана. — И да. Если ты не готов изменить положение дел, если не собираешься вносить равный вклад в бюджет и прекратить это бесконечное паломничество, тогда собирай вещи. И поезжай к своим. В деревню. К свежему воздуху и натуральному хозяйству. Там тебя встретят радушно — ты ведь такой заботливый родственник. Только вот обеспечивать тебя придётся уже им. А у них, как ты говоришь, «люди простые», «условия скромные». Посмотрим, надолго ли хватит их гостеприимства, если ты устроишься у них так же основательно, как устроился здесь.
Богданово лицо постепенно вытягивалось, пока она говорила. Щёки то наливались краской, то бледнели. В его взгляде смешались растерянность, задетая гордость и пробивающийся, как сорняк сквозь асфальт, страх. Страх лишиться тёплой, сытой и беззаботной жизни, к которой он привык так быстро и которая, как выяснилось, держалась лишь на её деньгах и её терпении.
— Ты… ты это серьёзно?