Тетяна Ильинична замерла на пороге кухни, прижимая к груди миску с салатом так, будто та могла её защитить.
— Оксана, ты о чём вообще? — нервно усмехнулась Юлия. — Какая ещё серьга?
— Та, что слева. С бриллиантом. Моя.
Я видела, как с её лица сошла краска. Щёки будто стерли ластиком — осталась одна плотная маска тонального крема.
— Ты в своём уме? Это подарок моей мамы! Иван подтвердит!
Свёкор в новой рубашке, неловко приглаженной к юбилею, переводил взгляд с меня на Юлию, потом на жену, застывшую в дверях.
— Иван Савельевич, — обратилась я спокойно, — вы когда-нибудь видели эти серьги у своей супруги? Нет. Потому что они не её. Это мои. Мамины. Они исчезли два года назад, в этом доме, после поминок тёти Марии. Помните, я тогда места себе не находила?
Он моргнул — память вернулась.
— Оксана, прекрати этот спектакль! — наконец шагнула в комнату Тетяна Ильинична. Салатник в её руках дрогнул. — Ты что, перебрала? Юлия — наш близкий человек!
— А я кто? — спросила я тихо. — Четырнадцать лет я ваша невестка. И у меня есть документы из ювелирной мастерской — я носила серьги на оценку. И фотографии — десятки. На каждом своём дне рождения я в них. Хотите, Олег сейчас покажет?
Олег уже держал телефон. Ни слова не говоря, он нашёл снимок и протянул свёкру. Тот посмотрел на экран, затем на Юлию, затем снова на жену. Лицо его побледнело сильнее прежнего.
— Тетяна… — произнёс он глухо. — Это как понимать?
Юлия дёрнулась, будто собираясь подняться. Я положила ладонь ей на плечо — не давя, но достаточно, чтобы она осталась на месте.
— Снимите, пожалуйста, — сказала я. — Обе.
— Оксана, ты сошла с ума, — прошептала она.
— Может быть. Всё равно снимайте.
Пальцы у неё дрожали. Сначала она вынула серьгу из левого уха и положила на скатерть. Я взяла её, поднесла к свету. Маленькая щербинка на оправе, чуть смещённый камень — я знала их на ощупь. Мамины.
— Вторую.
Она сняла и вторую. Та же работа, та же едва заметная неровность.
Я сжала обе серьги в кулаке. За столом стояла такая тишина, что слышно было, как кто-то неловко поставил вилку. Двоюродный брат Олега пробормотал в тарелку: «Вот это юбилей…» Одна из соседок прикрыла губы салфеткой.
— Теперь, — повернулась я к свекрови, — объясните, пожалуйста, гостям, откуда у вашей «подруги семьи» оказались мои мамины серьги.
Тетяна Ильинична всё ещё держала салатник. Руки у неё ходили ходуном, и оливье медленно сползало к краю. Она попыталась поставить миску на стол, но промахнулась. Та упала на пол. Никто не двинулся.
— Я… я дала ей поносить, — выдавила она. — На день рождения. Всего один раз. Она должна была вернуть.
— Два года назад, — уточнила я. — На один вечер. И когда она их не принесла обратно, вы решили промолчать. Вы слушали, как я два года ищу их и плачу, и ничего не сказали.
— Оксана, Юлия тогда была в тяжёлой ситуации… Я думала, она сама тебе всё объяснит.
— Но не объяснила.
— Ну что ты…
— Не «Оксана» в таком тоне, — перебила я. — С сегодняшнего дня для вас — Оксана Николаевна.
Я медленно оглядела стол. Свёкор сидел, закрыв лицо ладонями. Олег поднялся — осторожно, словно внутри у него что‑то могло рассыпаться.
— Иван Савельевич, — сказала я, — простите. Я не хотела портить вам праздник. Но лучше сейчас, чем после первого тоста, когда я бы ещё два часа смотрела на свои серьги в чужих ушах и улыбалась.
Он поднял глаза — в них блестела влага.
— Ты всё правильно сделала, дочка, — тихо ответил он.
Тетяна Ильинична издала странный звук — то ли всхлип, то ли возмущённый вдох. Юлия схватила сумку и почти бегом вышла, не сказав ни слова.
Я развязала фартук, аккуратно повесила его на спинку стула и посмотрела на Олега:
— Мы уходим.
— Да, — коротко ответил он. — Пойдём.
Я направилась на кухню, взяла торт — высокий, трёхъярусный, украшенный кремовыми розами, которые выводила с утра, — и понесла к двери.
— Ты куда с тортом?! — крикнула мне вслед свекровь.
— Домой, — не оборачиваясь, сказала я. — Я одиннадцать часов над ним стояла. Значит, он мой.
Дверь захлопнулась. В подъезде стояла гулкая тишина и пахло сыростью и кошками.
Олег молча держал коробку с тортом и смотрел в пол. Я опустила взгляд и увидела, что до сих пор сжимаю серьги. Разжала пальцы — на коже остались красные следы от ногтей.
— Поехали, — произнесла я.
Мы спустились вниз. С неба моросил мелкий дождь. Я подняла лицо навстречу холодным каплям — и вдруг стало легко. Ни кухни, ни бесконечных просьб, ни Юлии с мамиными серьгами.
В машине Олег повернул ключ зажигания, двигатель загудел и тут же стих. Он остался сидеть, глядя перед собой в темноту двора.