Олег повернул ключ, мотор ожил — и тут же он его выключил. Несколько секунд сидел неподвижно, будто собирался с духом.
— Оксан… — тихо произнёс он. — Прости.
Я повернула к нему голову.
— За что именно?
Он провёл ладонью по рулю.
— За все эти годы. За свои «потерпи», за то, что делал вид, будто так и надо.
Я лишь кивнула. Ни выяснять отношения, ни утешать его не хотелось. Внутри было пусто и гулко, словно после взрыва. Я достала из кармана серьги и, наклонившись к зеркальцу на козырьке, аккуратно вставила их в уши. Прямо там, в темноте салона.
Мамины. Снова со мной.
Мы тронулись. Коробка с тортом лежала у меня на коленях, от неё тянуло ванилью и сливками. За весь день я почти ничего не ела — отломила пальцами кусочек кремовой розы и отправила в рот. Сладко. По-настоящему вкусно.
Машина скользила по влажным улицам. Огни фонарей расплывались в стекле, витрины отражались жёлтыми пятнами, в окнах домов теплилась чья-то спокойная жизнь. В салоне стояла тишина. Олег не включил радио, и я тоже не тянулась к кнопкам. Мы молчали так, как молчат люди, у которых только что что‑то огромное обрушилось — и ещё неясно, что теперь строить на этом месте.
Я вспоминала свёкра. Его покрасневшие глаза и тихое: «Правильно сделала, дочка». За четырнадцать лет он ни разу не назвал меня так — всегда только по имени. А тут вдруг «дочка». От этого щемило. Тепло — потому что хоть кто-то в той семье встал рядом со мной. Горько — потому что произошло это слишком поздно, после двух лет молчаливого прикрытия воровства.
Думала и о Юлии. Как она схватила сумку и выскочила, даже не попрощавшись. Я не сомневалась: в тот дом она больше не сунется. Не из-за раскаяния — таким людям стыдно не за поступок, а за то, что их поймали.
И, конечно, о свекрови. Я почти видела, как утром она обзванивает родню и рассказывает свою версию: «Невестка устроила истерику на юбилее моего мужа!» Про серьги — тишина. Про то, что они исчезли из моего дома два года назад, — ни слова.
Но я чувствовала: на этом всё не закончится. Просто начинается другое.
Прошёл месяц.
Свекровь так ни разу и не позвонила. Олег сам набрал её дважды. В первый раз она просто сбросила вызов. Во второй заявила, что «скандальную невестку» в своём доме видеть не желает и пусть сын решает, с кем он.
Олег ответил спокойно:
— Мам, тогда и меня не увидишь.
Связь оборвалась.
Спустя неделю позвонил свёкр. Один, без неё. Долго извинялся — минут двадцать, не меньше. Говорил, что ничего не знал про серьги, что ему неловко до дрожи, что Тетяна уже две ночи не смотрит ему в глаза, что Юлия к ним больше не приходит. Признался, что теперь ходит по собственной квартире и разглядывает вещи с подозрением: «Это точно наше? А эта вазочка откуда? А кольца?..»
— Я ведь ей верил, Оксана. Тридцать восемь лет верил, — сказал он глухо. — А теперь не понимаю, чему вообще можно верить.
Я ответила честно: не знаю. У меня самой ушло четырнадцать лет, чтобы перестать верить в удобные объяснения. Это больно, но со временем становится легче.
Ещё через пару недель мне позвонила соседка свекрови — тётя Светлана. Нашла мой номер через Олега. Сказала, что Тетяна Ильинична по всему подъезду рассказывает трагическую историю о том, как «неуравновешенная невестка» публично унизила «уважаемую гостью», сорвала с неё серьги, схватила торт и сорвала юбилей. О том, что украшения принадлежали мне и пропали из моего дома, — ни намёка.
— Оксана, ты не принимай близко к сердцу, — добавила тётя Светлана. — Мы с мужем всё видели. Мы там были.
А я и не принимаю. Я наконец сплю. По-настоящему, без ночных пробуждений и тяжёлых мыслей. Мамины серьги лежат в шкатулке, в верхнем ящике комода. Теперь я надеваю их почти каждое воскресенье. Провожу пальцем по маленькой зазубринке на дужке и мысленно говорю: «Мам, я вернула их».
На том юбилее мы не дождались даже первого тоста. Праздник закончился, едва начавшись.
Наверное, я могла поступить иначе. Досидеть до вечера, не портить старику день, ради которого он надел новую рубашку. Поговорить с Юлией позже — тихо, без свидетелей. Позвонить на следующий день. Написать свекрови. Сделать всё аккуратно, «по‑людски».
Но я не стала ждать. Я сняла серьги при всех — при свёкре, при родственниках, при соседях. Пусть теперь по всей улице обсуждают.
Скажите честно: стоило ли терпеть до конца вечера, чтобы выглядеть прилично? Или я правильно сделала, что остановила это сразу — пока у меня ещё хватило сил?