— Куда вы сейчас, в темноту-то? На улице холод собачий! Проходите, я сейчас пирог нарежу, чайник поставлю, заварю свежего… И вообще, эта ваша кастрюля чудесная, правда! Я просто с первого взгляда не поняла, что за фирма. Это же французская эмаль, такая вещь на века! Я в ней как раз утку на новоселье приготовлю.
Ольга торопливо потянулась к свертку, намереваясь забрать у свекрови тяжелую чугунную жаровню. Но Ирина без спешки, одним спокойным движением отвела руку в сторону, не дав невестке даже прикоснуться к плотной крафтовой бумаге.
— Руки убрала, Ольга, — сказала она негромко, однако в ее голосе прозвучала такая сталь, что та сразу отдернула пальцы, будто коснулась раскаленного железа. — Пять минут назад ты произнесла именно то, что у тебя было на душе. Я увидела тебя настоящую. Второй раз демонстрировать мне это не нужно.
— Мама, ну мы же родные люди! — Ольга почти сорвалась на плач, в ее голосе зазвенела паника. Глаза заметались по комнате, ища защиты у мужа. — Неужели из-за одной глупой фразы можно так поступать с семьей? Нам же за плитку платить нечем! Андрей уже вторую неделю на одних энергетиках держится. Если меня вам не жалко, так хоть о сыне подумайте! Вы ведь эти деньги ему несли!
Ирина поправила сумку на плече, удобнее перехватила перевязанную бечевкой ношу и посмотрела прямо на Андрея.
— Сына мне как раз и жалко, Ольга. Очень жалко. Потому что он вкалывает без продыха, пока ты выбираешь шпонированные комоды и немецкие посудомойки за чужой счет. Но твою наглость я больше не оплачу ни одной гривней. Деньги любят тишину и уважение, а не барские замашки при пустых карманах.
Она взялась за ручку и широко распахнула тяжелую входную дверь на лестничную площадку.
— Мам, подожди, — хрипло сказал Андрей, шагнув следом. — Я хотя бы до остановки тебя провожу.
— Не надо, сынок. Оставайся, — мягко, но совершенно непреклонно ответила Ирина. — Выпей чаю, отдохни. А деньги я завтра отнесу обратно в банк и положу на свое имя под хороший процент. На ноябрь куплю себе путевку в Сумы, съезжу в санаторий, спину подлечу. Остальное пусть лежит. Вы молодые, здоровые, с амбициями. На плитку, вытяжку и все прочее заработаете сами. Заодно поймете цену тому, что вам просто так в руки дают.
Ирина вышла на площадку и, не оборачиваясь, стала спускаться по лестнице. За ее спиной с глухим стуком закрылась дверь, а через секунду из квартиры донесся первый сдавленный, тяжелый крик Андрея, обращенный уже к притихшей жене.
На улице ее встретил вечерний город — прохладный, свежий, с влажным воздухом и ровным шумом машин на освещенном проспекте. Тяжелый сверток с жаровней вдруг перестал казаться неподъемным. Ирина медленно дошла до остановки, вошла в полупустой теплый автобус и устроилась у окна, прислонившись плечом к стеклу. За окном проплывали витрины магазинов, фонари, редкие прохожие.
На душе у нее было странно спокойно. Ни злости, ни обиды уже не осталось. Только тишина и легкость, словно она наконец сбросила с плеч чужую тяжесть, которую почему-то слишком долго считала своей обязанностью.
Дома ее встретила привычная тишина чистой двухкомнатной квартиры. Ирина прошла на кухню, поставила жаровню на старый, но выскобленный до блеска деревянный стол, заварила себе крепкого чая с чабрецом и отрезала ломтик ржаного хлеба с сыром.
Около десяти вечера телефон, лежавший на тумбочке в коридоре, коротко подал сигнал. На экране высветилось имя Ольги. Почти сразу следом пришло длинное сообщение: извинения, сердечки, смайлики, уверения в любви, уважении и том, что все было сказано «не со зла». Ирина даже открывать его не стала. Просто перевела телефон в беззвучный режим и вернулась на кухню к своему остывающему чаю.
К концу недели в дверь позвонили. На пороге стоял Андрей — один, без Ольги. Куртка была расстегнута, лицо усталое, но без прежней суетливости. Он молча снял обувь, прошел на кухню, сел на табурет и долго смотрел в пол, пока мать наливала ему в глубокую тарелку горячий борщ.
— Мы тогда с ней сильно поругались, мам, — наконец сказал он, так и не подняв глаз. — Сначала она кричала. Потом плакала. Потом начала извиняться, просить, чтобы я тебе позвонил. А я смотрел на нее и вдруг понял: ты была права во всем. Мы этих денег не заработали, чтобы еще нос воротить. Я ей сразу сказал: ремонт останавливаем, мастеров отпускаем. Что смогу — буду доделывать сам по выходным. Сколько понадобится времени, столько и уйдет.
— Вот это правильно, сынок, — Ирина поставила перед ним тарелку с пышным чесночным хлебом. — Мужчина сам должен понимать, по каким средствам живет его семья. А не прыгать под чужие капризы, загоняя себя в долги. Ешь, пока горячее.
Андрей взял ложку, но вдруг задержал взгляд на серванте. На широкой полке, на самом видном месте, стояла вишневая жаровня, уже освобожденная от бумаги и сиявшая чистыми боками.
— Ты ее себе оставишь? — спросил он с робкой улыбкой.
— Себе, — спокойно ответила Ирина и села рядом. — В воскресенье утку с яблоками в ней запеку. Приходи после смены. Один приходи. Пообедаем нормально, по-человечески.
Сын молча кивнул и принялся есть. Ни о деньгах, ни об Ольге в этой квартире больше не заговорили ни разу.