У своей калитки Наталья остановилась. Во дворе стояла такая странная, будто неживая тишина, что у нее сразу заныло под сердцем. Не слышно было ни привычного перестука молотка, ни резкого визга пилы, ни даже слабого запаха краски или свежей стружки. Пса тоже не было: Шарика еще перед ее отъездом забрал к себе сосед, дед Андрей.
Наталья осторожно нажала на калитку — та подалась без скрипа. Поднявшись на крыльцо, она достала ключ, вставила его в замок и вдруг поняла: дверь не заперта изнутри, щеколда снята.
Она шагнула в дом и, стараясь говорить бодро, крикнула:
— Сергей! Хозяин, принимай беглянку!
Ее голос разлетелся по пустым комнатам и вернулся к ней глухим, пугающим эхом.
Наталья застыла у порога. Сумка выскользнула из пальцев и тяжело шлепнулась на пол.
Дома больше не было.
Стены из бревен стояли на месте, от них тянуло сыростью и свежим деревом. Но всё, чем была наполнена их жизнь за последние тридцать лет, исчезло бесследно. Не было резного шкафа, который они купили на первые большие заработки. Пропал мягкий диван, где когда-то их сын, поджав ноги, читал книжки. Не осталось ни тюлевых занавесок, ни ковров, ни кухонной мебели, ни холодильника. Даже газовую плиту кто-то аккуратно отсоединил от трубы. Полы были содраны до грубых черновых досок.
Посреди огромной, звеняще-пустой гостиной одиноко стоял старый деревянный табурет.
На нем лежал белый лист, придавленный связкой домашних ключей и ее паспортом.
У Натальи ослабли колени. В голове метнулась нелепая, страшная мысль: обокрали. Вынесли всё, пока Сергей был где-то на работе. Но почему тогда нигде не валялись обломки? Почему шурупы выкручены ровно, без спешки? Почему пол выметен так тщательно, словно здесь не грабили, а готовили дом к последнему прощанию?
Она подошла к табурету, почти не чувствуя ног. Пальцы дрожали так сильно, что лист шуршал в руках. Почерк был Сергеев — твердый, угловатый, будто выцарапанный карандашом:
«Наталья, родная моя. Прости, если сумеешь. Только не ищи меня. Я всё продумал так, чтобы ты вернулась через две недели, когда меня уже не станет, а в доме ничего лишнего не останется. Мебель и технику я отдал почти даром мужикам из соседнего села. Деньги положил на твой счет, там двести пятьдесят шесть тысяч гривен — на первое время хватит, чтобы уехать к сыну в город. Здесь тебе оставаться нельзя. Дом и землю я заранее переписал на тебя у нотариуса, еще до твоего отъезда. Документы спрятаны в синей папке под порогом. Не держи на меня зла. Я любил тебя больше жизни и сейчас люблю. Твой Сергей».
Строчки поплыли перед глазами черными пятнами.
«Когда меня уже не станет…»
Эти слова будто ударили ее по вискам тяжелым свинцом. Это было не письмо мужчины, ушедшего к другой. Не записка о разводе и не просьба забыть. Это было прощание человека, который уже мысленно переступил черту между жизнью и смертью.
Наталья не закричала. В тот миг привычный женский страх отступил, уступив место холодной, почти отчаянной ясности.
Не закрыв за собой двери, она выскочила во двор и кинулась через улицу к соседскому дому. Дед Андрей колол дрова возле сарая.
— Андрей Павлович! — задыхаясь, она вцепилась в рукав его старой телогрейки. — Где Сергей? Где он, скажите, ради Бога!
Старик выронил колун и растерянно заморгал.