— Наталья? — наконец выговорил он, щурясь на неё растерянными глазами. — Ты же вроде в санатории быть должна…
— Где Сергей?! — почти выкрикнула она.
Андрей Павлович сразу осунулся. Плечи у него поникли, взгляд ушёл в землю.
— В больнице он, Наталья, — глухо сказал старик. — В райцентре. Вчера «скорая» забрала, на носилках вынесли… Совсем его скрутило. Он ведь три месяца молчал, терпел, упрямец железный. По ночам кровью кашлял, а к врачам ни в какую. На прошлой неделе наша фельдшерица чуть ли не силой отправила его в стационар, когда он на пилораме без памяти рухнул. Рак у него, Наталья. Четвёртая стадия. Печень задело… Врачи сказали: две недели, может, меньше. Он тебя потому и отправил, чтобы ты не видела, как он угасает, чтобы над ним не плакала. Мне сказал: «Пусть Наталья запомнит меня живым, крепким. А вещи продам — ей потом легче будет, не придётся одной всё тянуть…»
У Натальи будто почва ушла из-под ног.
Тридцать лет Сергей закрывал её от любой беды, от сквозняка, от тяжёлого слова, от чужой грубости. И теперь, когда сам догорал в мучениях, этот гордый, несгибаемый человек думал не о себе. Даже на краю смерти он пытался уберечь её — от своей слабости, от больничного запаха, от страшного зрелища, от последних хлопот. Разобрал дом, распродал всё, что наживалось годами, отрезал себе дорогу назад и лёг на казённую койку в одиночестве, собираясь умереть тихо, как никому не нужный бродячий пёс, лишь бы не стать жене обузой.
— Машину! — сорвалась Наталья на крик, и голос её прозвучал чужим. — Андрей Павлович, заводите! В райцентр, сейчас же!
Старый внедорожник рычал и подпрыгивал на размытой глинистой дороге, проваливаясь в колеи и тяжело выбираясь из них. До райцентра было всего сорок минут, но для Натальи эта дорога растянулась в целую вечность, будто её везли не в больницу, а на казнь. Она не рыдала. Сидела рядом с водителем неподвижно, сжав пальцы так сильно, что костяшки побелели, и беззвучно шевелила губами: «Только дождись… Только живи, проклятый упрямец, берёзовый чурбан… Дождись меня…»
В районной больнице стоял резкий запах хлорки, лекарств и какой-то вязкой безнадёжности.
Она отыскала его в самом дальнем конце терапевтического отделения. Палата оказалась пустой: Сергея положили отдельно, у окна.
Он лежал на высокой больничной кровати под серым одеялом. За те шесть дней, что Наталья его не видела, он словно уменьшился, высох, стал почти невесомым. Скулы резко выступили, щёки впали, под глазами темнели глубокие тени. Синяя казённая пижама болталась на его когда-то широких плечах, будто на чужих. Сергей спал беспокойно, с трудом втягивая воздух пересохшими, растрескавшимися губами.
Наталья вошла почти неслышно. Сняла пальто и, не глядя, оставила его на стуле.
Потом подошла к кровати, опустилась на колени прямо на холодный больничный линолеум и взяла его руку — исхудавшую, горячую, с въевшимися в кожу следами мазута. Она прижала эту руку к своим мокрым щекам и замерла.
Сергей вздрогнул. Медленно, будто сквозь тяжёлую пелену, открыл мутные глаза.
Он увидел её. Сначала в его взгляде мелькнул испуг — беспомощный, почти детский. А следом пришла такая глубокая тоска, что у Натальи сжалось сердце.
— Наталья?.. Ты… как ты здесь? Зачем приехала?.. Я же просил…
— Молчи, — прошептала она, перебивая его, и слёзы наконец хлынули по лицу. — Молчи, мой глупый, родной… Нашёлся хозяин судьбы! Всё за меня решил! Вещи распродал, дом опустошил, собрался умирать тайком… Барин какой выискался!
Сергей отвернулся к выбеленной стене.