По его щеке медленно сползла редкая, тяжёлая слеза — будто не вода, а сама боль вытекала из него.
— Не хотел я, Наталья… — выдохнул он хрипло. — Не хотел, чтобы ты возле меня мучилась. Чтобы судна выносила, чтобы смотрела, как я на глазах пропадаю. Ты у меня ещё светлая, красивая… Тебе жить надо. А я своё уже отжил. И дома теперь пусто… нечего тебе туда возвращаться.
Наталья резко взяла его за подбородок, повернула к себе и почти сердито всмотрелась в его помутневшие глаза.
— Дом поднимем заново! Слышишь? Сруб цел — значит, и дом живой! А судна твои я сама мыть стану, понял ты? И руки твои буду целовать, пока в них тепло осталось. Мы с тобой тридцать лет один хлеб на двоих ломали, а умирать ты вздумал в одиночку? Не позволю. Сколько нам ещё отпущено — сутки, неделя, месяц — всё моё. Я рядом буду. За руку держать буду. До самого конца.
Она склонилась к нему и прижалась лбом к его груди, ловя ухом слабые, сбивчивые удары сердца.
Сергей долго собирал силы. Потом с трудом, будто поднимая камень, шевельнул исхудавшей рукой и положил ладонь ей на волосы. Пальцы запутались в каштановых прядях. Он тихо всхлипнул — надломленно, беспомощно.
— Эх ты, Наталья… — прошептал он. — Глупая моя… святая глупая…
Наталья больше не ушла из больницы. Главный врач, знавший их ещё по посёлку, без лишних разговоров велел принести в палату вторую кровать.
Так они и прожили там последние три недели. За окном догорала осень: листья осыпались жёлтым дождём, по утрам землю прихватывал первый морозец. Наталья поила Сергея бульоном с ложки, читала ему вслух старые газеты, сжимала его ладонь, когда боль накатывала особенно жестоко. Они подолгу вспоминали свою жизнь: как ставили дом, как появился на свет сын, как ходили за клюквой по болотам. И странное дело — в эти дни почти не было страха. Вместо него между ними поселилась тихая, прозрачная нежность, такая глубокая, будто всю жизнь она ждала своего часа за их заботами, работой и вечной суетой.
Сергей ушёл на рассвете. Спокойно, без стона, держа её руку в своей. Перед последним вздохом он вдруг открыл глаза — ясные, будто болезнь отступила на миг, — едва заметно улыбнулся и прошептал:
— Спасибо тебе, Наталья… Теперь мне не страшно.
Похоронили его на сельском кладбище, на высоком песчаном обрыве под старыми соснами. Проститься пришёл весь посёлок.
Через неделю Наталья вернулась в дом — пустой, звонкий, непривычно огромный.
Первым делом она растопила печь. Потом принесла ведро, намочила тряпку и стала отмывать гладко вытесанные брёвна. Вскоре из города приехал сын с невестой: привезли надувной матрас, электрический чайник и две простые табуретки.
— Мам, продадим дом, — уговаривал он, оглядывая голые комнаты. — Поедешь ко мне. Снимем квартиру, устроимся. Зачем тебе одной тут оставаться среди этих стен?
Наталья вышла на крыльцо. Долго смотрела на речной изгиб, на золотые сосны над яром, где теперь лежал её Сергей. Потом медленно покачала головой.
— Нет, сынок. Не пустые они, эти стены. В них отцова любовь до самой сердцевины вошла. Каждое бревно он для нас с тобой своими руками тесал. Мебель наживём — это дело приходящее. А дом я не оставлю. Пока я здесь печь топлю, отец твой будто рядом.
Она снова вошла в избу. В печи весело потрескивали сухие берёзовые поленья, тепло расползалось по опустевшим комнатам, а на чистых брёвнах, согретых огнём, дрожали золотые отсветы низкого осеннего солнца.
Жизнь продолжалась.