Но вместо ожидаемых зарослей их встретила почти голая земля.
— В каком смысле — ничего нет? — Тамара Сергеевна растерянно развела руками, оглядывая склон, где торчали лишь молодые завитки папоротника да редкие, чахлые кустики. — А черемша где? Марина же говорила…
— Марина рассказывала о прошлом сезоне, — ровно ответила Ольга. — Тогда весна пришла рано, тепло стояло уже давно. А сейчас холодно. Черемша либо ещё не показалась, либо вылезла где-то в других местах.
— Тогда будем искать эти места! — Тамара Сергеевна упрямо стиснула пальцы. — Делимся и прочёсываем лес!
Следующие два часа они ходили между деревьями, раздвигали мокрые ветки, заглядывали под листву. Максим с Ольгой честно изображали поиски, хотя оба прекрасно понимали: найти раннюю черемшу сейчас можно было разве что по счастливой случайности.
В конце концов Тамара Сергеевна сама обнаружила один несчастный пучок — всего шесть узких листиков, спрятавшихся на склоне под прошлогодним бурым настилом.
— Вот! — она победно взмахнула находкой. — Видите? Растёт! Значит, и ещё есть. Просто смотреть надо внимательнее!
Она бережно запихнула жалкую добычу в рюкзак и принялась искать с новой яростью, будто больное колено вдруг перестало существовать. Но лес больше ничего им не дал.
К машине они добрались уже под вечер — вымазанные, промокшие, злые от усталости и голода. Всю обратную дорогу Тамара Сергеевна сидела молча. Максим и Ольга тоже не проронили ни слова. В салоне «Хантера» ощутимо пахло тем самым единственным пучком черемши.
Когда внедорожник притормозил у подъезда Тамары Сергеевны, она неожиданно всхлипнула.
— Мечта у меня была, — произнесла она, не отрывая взгляда от окна. — Домик. Сад. Тишина на старости лет. А вам… вам всё равно.
— Мам, мы же не виноваты, что черемша не выросла, — осторожно сказал Максим.
— Не выросла? — Тамара Сергеевна резко обернулась к нему. — Да вы её толком и не искали! Я всё видела. Ты с Ольгой просто таскался за мной следом, как на верёвке, и даже под кусты не заглядывал. Нарочно всё сорвали!
— Тамара Сергеевна! — Ольга резко повернулась на сиденье. — Я два часа ходила по этому лесу и вымокла насквозь, чтобы вам помочь. Я перевязывала вам колено. Я тащила рюкзак, когда у вас заболела спина. И после этого вы ещё обвиняете нас в саботаже?
— Не смей повышать на меня голос! — сорвалась свекровь на визг. — Ты всегда была против меня! Всегда! Сына из дома увела, настроила его против родной матери, а теперь ещё и дом мне купить мешаешь!
— Мама! — так громко рявкнул Максим, что Ольга вздрогнула.
Он никогда так не кричал. Тамара Сергеевна тоже на секунду осеклась. В повисшей тишине было слышно только, как по стеклу ползут дождевые капли — дождь начался ещё в лесу и теперь усилился.
— Мы поехали, — глухо сказал Максим. — Когда успокоишься, позвони.
Она не позвонила.
Зато Тамара Сергеевна развернула настоящую кампанию: обзвонила родственников, старых знакомых и даже бывших соседей, каждому подробно объясняя «как всё было». По её версии, невестка отказалась помогать, сын предал мать ради жены, а вместе они сознательно разрушили её честный план заработать на дом мечты.
Ольга узнала об этом от подруги, чей муж работал вместе с троюродным братом Тамары Сергеевны.
— Она всем рассказывает, будто ты обнаглела, разленилась и мечтаешь, чтобы свекровь сгнила в своей однокомнатной квартире, — осторожно передала подруга.
— Пусть говорит, — устало ответила Ольга. — Я в этом спектакле больше не участвую.
Максим тем временем ходил мрачный, словно над ним постоянно висела грозовая туча. Он пытался дозвониться до матери: сперва каждый день, потом через день.
Тамара Сергеевна то не брала трубку вовсе, то отвечала таким ледяным голосом, что разговор обрывался через минуту:
— У нас теперь разные дороги, сынок. Ты выбрал себе семью — вот с ней и живи. А мать пусть выживает как умеет.
— Это чистый шантаж, — сказала Ольга, когда он в пятый раз вернулся с балкона после очередного бессмысленного разговора. — Максим, ты ведь понимаешь? Ей нужен не дом. Ей нужно, чтобы ты снова стал тем маленьким мальчиком, который беспрекословно делает всё, что она скажет.
— А что мне делать? — он посмотрел на неё с такой тоской, что у Ольги защемило сердце. — Она одна. Отец умер. Кроме меня у неё никого нет.
— Ты не обязан оплачивать её одиночество нашей семьёй и собственным душевным здоровьем.