И от этой спокойной твёрдости Андрею, похоже, стало совсем не по себе. Он неловко провёл пальцами по переносице, покосился в сторону прихожей, будто искал, за что зацепиться.
— Ну… ясно. Понял, — буркнул он. А уже на выходе, даже не повернув головы, бросил: — Тогда у родителей Валерии попросим. Они, видимо, щедрее.
Наталья промолчала. Замок щёлкнул, в квартире стало тихо. Через минуту из кухни вышел Сергей. Ничего не сказал — просто подошёл и обнял её крепко-крепко, обеими руками. Не так, как поздравляют с праздником, а так, как поддерживают человека, который наконец выдержал трудный бой.
Позже они гуляли вдоль набережной. Ветер трепал её шарф, Сергей смеялся над собственной нелепой шуткой, а Наталья вдруг поймала себя на мысли: вот оно. Не чья-то выданная ей роль, не бесконечное «надо», не жизнь на подхвате у других. А именно её собственная жизнь — здесь, сейчас, в этом холодном воздухе и в его тёплой ладони.
Потом наступила пауза. Две недели без звонков, без сообщений, без случайного «как ты?». Наталья одновременно ждала этой тишины и боялась её. Потому что в молчании очень ясно видно, какое место ты занимаешь в чужой жизни. Если тебя не ищут — значит, могут и без тебя.
На пятнадцатый день Андрей всё-таки позвонил.
— Мам, привет… Слушай, Валерия заболела, температура поднялась. Её родители уехали. Выручишь? Пожалуйста. Очень нужно.
Наталья не сразу ответила. В трубке было слышно его дыхание.
Она вспомнила Матвея: тёплый лобик, сонные глазёнки, маленькие ручки, которые тянутся к ней, и это короткое «ба», от которого внутри всё размягчается. И тут же вспомнила себя — синее пальто, собственную границу, проведённую две недели назад, ещё свежую, ещё болезненную.
— Хорошо, — сказала она после паузы. — Но при одном условии. Привезёшь мне шоколадку. Большую, с фундуком. Ту самую. И не когда-нибудь потом, а сегодня. Просто потому, что я так сказала.
Андрей шумно выдохнул и вдруг тихо рассмеялся — почти как мальчишка.
— Конечно, мам.
Вечером Матвей сидел у неё на коленях и, засыпая, тёр кулачком глаза. Наталья смотрела на него и понимала две вещи сразу. Ради этого ребёнка она ещё не раз забудет про сон, отложит дела и впустит в дом беспокойство — тут спорить было не о чем. Но любовь к внуку и привычка раздавать себя без остатка — разные вещи. А время оставалось единственным, что по-настоящему принадлежало ей.
Сможет ли она в следующий раз сказать «нет», Наталья не знала. Зато теперь она точно собиралась сначала спрашивать себя. И только потом идти открывать дверь.
Хотя любой звонок, кажется, ещё долго будет отзываться у неё где-то между лопатками. Такая уж вышла история.